О Джеральде Стано Тед говорил с раздражением: в его глазах самым большим преступлением было то, что следователи не смогли «добыть» из него все, что он знал. И когда он рассуждал о дилемме Стано – стоит ли признаваться или ждать, – он фактически говорил и о себе. Он весь сжался, нервно двигался, что для него было нехарактерно. Позже я узнал, что накануне его адвокат уговорил его не признаваться мне: признание могло повредить апелляции. А сам Тед в тот момент действительно был на грани. Поэтому он так страстно объяснял, как добиться признаний от убийцы. Он играл в свою игру.

Казалось, он рассказывал не о Стано и не о Ривермене – а о себе, о собственном нежелании говорить. Я переходил от одного к другому, и теперь, когда Тед был так близко, мне хотелось подтолкнуть его. Но я понимал: если давить, он замкнется. Он должен был прийти ко мне сам.

– У меня такое ощущение, – сказал я, – что после многих лет человек живет со своими мыслями так долго, что все – признание, рассказ, допрос – зависит уже только от него. Что бы ни делала полиция, ее присутствие почти ничего не меняет.

Тед продолжал ерзать.

– Да. Если он захочет – расскажет. Если нет – значит нет. Он жил с этим годами, вплел это в свою жизнь. Он давно научился справляться с тем, что люди называют виной или раскаянием. Эти мысли стали частью его. И он знает, что будет, если все раскроется. Поэтому заставить такого человека заговорить сложно – хитростью его не возьмешь.

Мне было нужно больше конкретики.

– Что требуется следователю, чтобы понять, какие секреты он скрывает? Время? Терпение? – спросил я, намекая здесь на самого Теда.

– Время и терпение, – ответил он. – Это два ключевых слова. Нельзя рассчитывать, что человек выложит все за одну ночь. И нельзя разочаровываться, если он не скажет всего сразу. Нужно постепенно узнавать, что это за человек. Какие внутренние импульсы им движут – иногда очень специфические и тонкие. Вспомните того парня: он мог рассказать о любых убийствах, но не мог заставить себя признаться в убийстве девушки, которую знал. Для него все остальные были «правильными», а это – «плохим». И он был уверен, что признание сделает его хуже в глазах людей. Странная логика, но она работала.

Тед продолжил:

– Поэтому, думаю, важно собирать о подозреваемом все заранее: говорить с его друзьями, родственниками, узнавать о его жизни, и только потом – о преступлениях. А когда начнете разговаривать, полагайтесь на интуицию. Спрашивайте без давления, без осуждения. Не требуйте дат и мест – пусть это будет абстрактно. И реагируйте на то, что он говорит. Часто я знал о человеке меньше, чем знали бы вы как следователи, – мое преимущество лишь в том, что он осужден и хоть немного доверяет мне. Если следователь сможет внушить доверие – показать, что он открыт, терпелив, хочет понять логику убийцы – тогда есть шанс. Это общие слова, да, но именно так я подошел бы к тому, кто много лет находится в бегах и подозревается в серии. Тот, кто делает это недавно, намного уязвимее, растеряннее. Его может испугать сама атмосфера допроса.

Он привел пример:

– Вспомните классический трюк с «полиграфом»: кладут руку на коврик, нажимают кнопку, загорается лампочка, – и следователь говорит: «Вы лжете». И парень верит. Это работает. Иногда. Но только с теми, кто этим живет недолго, кто не знает систему и боится самой мысли о задержании. Их учили сотрудничать с полицией – даже если дело касается признаний в ужасных вещах.