В этот момент я был почти в шоке. Как можно продолжать интервью в атмосфере, где «некоторые убийства – это нормально»? Должен ли я сказать Ривермену: «Убивать проституток – это нормально»? Как заставить убийцу поверить в вашу искренность? И когда вы впервые встречаетесь с подозреваемым лицом к лицу, можно ли предполагать, что человек, убивший множество людей, будет испытывать стыд или вину из-за одной-двух своих жертв? И как использовать это знание, чтобы добиться новых признаний?

Банди называл эмоциональную привязанность к отдельным жертвам «слабыми местами» убийцы. Он пояснил:

– У каждого парня есть слабые места. К некоторым жертвам он не испытывал никаких чувств. А о других, наверное, переживает. Трудно сказать. Полагаю, ему было бы легче говорить об одних и труднее – о других. Мне трудно представить, какие мыслительные шаблоны он использует, как воспринимает то, что сделал. Но со временем это может стать вам очевидным.

Тед мог позволить себе «роскошь» жить рядом с такими людьми. Он сидел в тюрьме с Бобби Джо Лонгом – убийцей, арестованным в ноябре 1984 года за убийство одиннадцати женщин, в том числе проституток, в Тампе, Флорида. Тед признавался, что его восхищали эти убийства. Он говорил:

– Я хотел знать все о том, что сделал Бобби Лонг. Я хотел знать именно то, что он сделал, хотя он уже все рассказал полиции. Если пожить с парнем несколько недель, можно понять, что у него на уме. И он тоже знал это обо мне.

Теду нравилось копаться в чужом сознании. Когда он говорил об этом, он буквально раздувался от гордости, наслаждаясь своим превосходством. Он хвастался:

– Многие знают, кто такой Тед Банди. Они читали обо мне. У них есть свое представление обо мне. И это помогает им раскрыться.

Тед критиковал и работу ФБР. Он утверждал, что многие факты, которые агенты получали от серийных убийц, сомнительны. О разговоре Эда Кемпера[18] с агентами он сказал:

– У меня нет сомнений, что он тоже лжет.

Он уверял, что серийные убийцы редко рассказывают правду целиком:

– Люди признаются в том, что делали то-то и то-то, но потом, по какой-то причине, по какой-то психологической потребности, начинают выдумывать или приукрашивать свои истории. Я сам видел такое. Говорил с парнями, которые приходили ко мне годами, – и вдруг они начинали сочинять. Говорили: «Эй, слушай, я расскажу тебе вот это». И рассказывали. А я знал, что они просто врут мне в лицо.

Я задал вопрос прямо:

– Вы им не верите?

Он ответил мгновенно, будто заранее подготовил фразу:

– Я знаю… То есть я могу очень быстро раскусить человека. Это потрясающе, когда кто-то приходит ко мне. Я понимаю, когда они несут чушь, а когда – нет. Я знаю, когда то, что они мне говорят, правда, а когда – фантазия. И у меня был один парень, который делал и то, и другое. Это очень любопытная ситуация. Он рассказывал мне одно, а я знал, что он сделал именно то, о чем говорили. И он сам это понимал – но ему нужно было рассказать иначе, чтобы он выглядел лучше в своем собственном представлении. Он не был жестоким сексуальным убийцей, понимаете? Он просто… просто разозлился. Та сучка его взбесила.

Он вернулся к мысли, которая его занимала:

– Да, это интересно – как парни, совершившие серию убийств, переписывают историю в своем воображении в угоду каким-то своим потребностям. И они лгут. Возможно, самим себе. Я имею в виду одного конкретного человека.

Здесь Тед снова говорил о Бобби Джо Лонге – человеке, который, по его словам, совершил гораздо больше преступлений, чем ему вменяли. Он утверждал, что Лонг добровольно признался полиции в паре десятков убийств, которых на самом деле не совершал. Тед сказал:

– Он признался в убийствах, которых не делал, и не признался в тех, которые действительно совершил. Он был сам не свой. И делал это так, что его признания отражали его внутренние потребности, его внутреннее «я» – инфантильное, зависимое. Ему было нужно одобрение. Он хотел, чтобы люди говорили: «Ты поступаешь правильно. Ты хороший парень. Ты делаешь что-то хорошее». Я не хочу слишком углубляться, но это интересно – наблюдать, как люди приукрашивают свои истории даже в самых благоприятных условиях. Так что еще вопрос, что получает ФБР.

Тед только что пространно объяснял, как «разоблачал» одного из своих сокамерников, когда тот лгал, и при этом боялся, что и я пойму, когда он говорит чушь. Этот разговор выявил один из его постоянных внутренних конфликтов: страх, что ему не поверят или, еще хуже, проигнорируют, потому что я смогу распознать ложь.

Ложь была ключевым элементом его отношений с людьми. Он лгал всем: подругам, родителям, друзьям, сокамерникам и адвокатам. Тед понимал, что его товарищи-убийцы тоже будут лгать – потому что это все, что они делали в отношениях с кем бы то ни было, включая самого Теда. Его настоящей дилеммой в будущих признаниях было дать достаточно информации, чтобы убедить меня в искренности, и одновременно сознавать, что его «кредит доверия», по его же словам, был ниже нуля.

После того как Тед только что терзался мыслью о своих недостатках, его нужно было немного «подцепить» – поднять самооценку. И когда это удавалось, он попадался на крючок мгновенно. Он обожал говорить об убийствах; это было не чем иным, как восхвалением самого себя. Ему нужно было слышать: «Ты хорошо справляешься. Продолжай».

Поэтому я спросил его о книгах, написанных о нем:

– Многие ли из них читали эти книги?

Мой вопрос его оживил. Тед расправил плечи и заговорил охотнее:

– Все, так или иначе. И это дает им ощущение… ну, впечатление, будем честны… товарищества. Может, слово и неподходящее, но вы понимаете, о чем я. Этот парень поймет. Разделит с тобой то, чем тебе больше не с кем поделиться. Люди подходили ко мне и говорили: «Слушай, никто этого не поймет. Я никогда не встречал никого, кому мог бы это рассказать, не боясь, что меня сдадут».

Он продолжил:

– Одно они знают обо мне – мне можно доверять. Потому что я тот, кто для штата Флорида важнее всех. Они уверены, что я их не выдам. И, конечно, я бы и правда не стал. Если бы они рассказали мне о тех преступлениях, о которых не знает полиция – я бы их не сдал. Был один… так хотел мне рассказать. Словно это висело на нем тяжелым грузом. Он не мог никому признаться – боялся, что его выдадут. Или не поймут. Или осудят. Но когда говорил со мной, он не чувствовал осуждения. И он был прав. Я не осуждал. Он думал, что я его пойму. И он был прав. Я действительно его понял.

Искусство допроса серийного убийцы заключается в том, чтобы говорить с ним без предубеждения. Это не просто надеть маску и притвориться, будто его слова тебя не задевают. Такие парни, как Тед Банди, чувствовали фальшь мгновенно – и он сам говорил мне об этом. Это нечто большее: нужно действительно верить, что убийца имел право делать то, что делал. Тед хотел научить меня, как это возможно, и мне оставалось только догадываться о его стратегии: он несомненно преследовал двойную цель.

– Как детектив может разговаривать с кем-то, не осуждая его? – спросил я, имея в виду и Ривермена, и самого Банди.

Теду нужно было объяснить мне то, что не мог объяснить никто другой. И он постарался.

– Это сложно. Очень сложно. Я даже не могу себе представить. Для этого нужен необыкновенный человек.

Я попытался уточнить:

– Вы говорили о необходимости сразу установить контакт и провести допрос в любой ситуации. Что должен сделать детектив, чтобы достичь вашего уровня взаимопонимания?

– Это страшно!

– Они, – я имел в виду следователей, – не Тед Банди.

Он продолжил:

– Страшно то, что нужно испытывать настоящую эмпатию. Настоящую, не фальшивую. Мало назвать парня по имени, пожать руку, налить кофе, предложить сигарету – хотя это тоже важно. Должна быть настоящая эмпатия, которая исключает осуждение. Исключает… – он запнулся, подбирая выражение. – То есть как ты можешь отстраниться и сказать себе: «Этот человек совершил ужасные, отвратительные вещи, и я видел, какой урон это нанесло обществу и семьям», – и все же отстраниться от этого?

Он покачал головой:

– Как отбросить все личное и попытаться проникнуть в голову этого человека без барьеров? Мое преимущество в разговорах с теми, с кем я жил годами, в том, что у меня нет этих барьеров. Я не воздвигал их между собой и другим человеком. Но я все равно сталкиваюсь с барьерами, которые они сами возвели – чтобы никто не узнал правду. И вот что любопытно. Даже когда они пытаются скрывать, иногда парень открывается и говорит мне правду. Иногда я вижу, что он лжет, что не рассказывает всего. И я понимаю почему. Этот человек жил с этим «ужасным» воспоминанием, с этими побуждениями, жил со своим поведением так долго – и был вынужден держать это в секрете, просто чтобы выжить. Просто чтобы выжить!

Тед заговорил быстрее:

– Допустим, парень семь или восемь лет периодически что-то делал. Убивал людей. С того момента, как в его голове появилось это поведение, ему приходилось держать это в себе. Он не мог ходить и говорить: «Эй, послушайте, вот о чем я думал», прежде чем что-то сделать. «Я думал о том, чтобы убивать людей… я читал эти книги… у меня были странные порывы». Никто не будет ходить и рассказывать об этом. Он знает, что его отвергнут – и именно это, скорее всего, произойдет.

Тед подвел итог:

– Чтобы быть социально приемлемым, чтобы просто жить обычной жизнью, ему пришлось возвести защитный барьер. Приходилось держать мысли и действия, продиктованные этими мыслями, при себе. Не делиться ни с кем. Потому что он знал, что будет, если он откроется. Его бы разоблачили. И арестовали.

Теперь Тед описывал основной парадокс серийных убийц: они хотят избавиться от сексуального влечения, которое испытывают перед убийством, потому что им нужно сохранять возможность общаться с людьми. Но после убийства они также стремятся получить признание за то, что остаются «социально приемлемыми». Как они находят баланс между этими двумя желаниями? Чаще всего – никак. Но Тед считал, что если полиция хочет добиться полного признания, должна уметь отмечать тот редкий случай, когда убийца «удержал фасад».

И я должен признать: в его объяснении было что-то извращенно логичное.

Он продолжил:

– Сейчас я говорю в общих чертах. Но я сталкивался с этим у людей. Я встречал парней, которые хранили этот секрет так долго и так осторожно, что, даже когда уже не имело значения, расскажут они или нет, они все равно не могли раскрыться. Потому что психологические барьеры, этот ментальный аппарат, который формировался годами, был настолько силен, что не позволял им открыть это кому бы то ни было – при любых обстоятельствах. Они просто не могли заставить себя. Даже если, возможно, на каком-то уровне хотели.

Он говорил почти с сожалением:

– Понимаете, секрет – если смотреть глазами обычного человека – настолько ужасен, что они не могли его раскрыть. Тот парень, о котором я упоминал, держал это в себе ради собственного выживания. Все его мысли были под таким контролем, что даже когда наступал момент, когда он мог поговорить… ему приходилось ломать себя. Он и хотел бы, но не мог открыться. Не знаю, правильно ли объясняю, но я видел это много раз и знаю, каково это.

Я уточнил:

– То есть вы хотите сказать, что детектив не может преодолеть этот барьер?

Тед будто оживился – он понял, что попал в точку. Каким образом человек, который жестоко убивал, вообще мог понимать, что такое эмпатия? Но объяснить он попытался.

– Скажу так: все люди разные. У каждого есть свои слабые места. И я не говорю, что все такие. Есть те, кто просто возьмут и расскажут вам все – при подходящих обстоятельствах. Думаю, Бобби Лонг – хороший пример. Он был так откровенен потому, что занимался этим всего несколько месяцев.

Тед только что сформулировал, почему одна категория серийных убийц готова признаться: их «карьера» слишком коротка. Это серийные убийцы с коротким сроком. У них не было времени создать психологическую защиту, возвести барьеры отрицания и самосохранения – на это уходят годы. Такие барьеры есть у тех, кто убивал долго: у людей вроде Теда Банди или Ривермена.