– Что ж, хороший вопрос! – ответил Банди. – Я много лет думал об этом, опираясь на собственный опыт. Я видел людей, которые разговаривали с полицией, и тех, кто отмалчивался. И видел, к чему это приводило. Были парни, с которыми, как мне казалось, обращались правильно в рамках работы полиции, и были те, с кем поступали иначе.

– В юридическом смысле? – уточнил я. – В соответствии с правилами Миранды[17] или в плане получения информации?

– Только в плане получения информации, – отрезал Тед. – Юридическая сторона – это одно. Но вопрос в том, дают ли они парню высказаться или же моментально «отключают» его угрозами и давлением.

Тед напомнил мне, что он прожил в тюремной среде более десяти лет, и для него стало своего рода призванием слушать рассказы заключенных о том, как проходили их задержания. Его искренне интересовало, почему одни убийцы признаются, а другие – нет; что они рассказывают полиции и что скрывают. Эта игра увлекала его. Он чувствовал, что получает от своих собратьев-убийц версию, отличную от той, которую услышит полиция.

Банди признавал, что и сам не всегда располагает полной картиной:

– Я допускаю, что и мне не рассказывают всей правды.

Он понимал, насколько это осложняет работу следствия: убийца всегда имеет преимущество, потому что только он знает все факты преступления. Следователь ограничен тем, что удалось собрать в ходе расследования, и порой не располагает достаточными сведениями, чтобы опровергнуть версию подозреваемого. Опытный серийный убийца чувствует это: понимает, когда полиция пытается выудить детали, потому что без его помощи дело не закрыть. В такой ситуации его невозможно заболтать или сломить давлением.

Именно поэтому Банди подходил к убийцам иначе, чем полиция. Его интерес был подлинным. Он пояснил:

– Не потому, что хочу кому-то что-то рассказать. А просто чтобы самому понимать. Если сюда попадает парень, который, возможно, убил неизвестно сколько людей, мне действительно любопытно: как все началось, почему, что он чувствовал. Я за эти годы говорил с десятком таких ребят. Просто чтобы понять, что у них в голове и как их в итоге взяли.

Очевидно, что следователи не могут начинать допрос с такой же предпосылки. Тед же говорил об этом почти с одержимостью. Он слушал других убийц так же внимательно, как слушал самого себя: разговоры о чужих преступлениях давали ему передышку от собственных навязчивых мыслей.

Но для следователя все иначе. Если он не проявит подлинный интерес – не только к фактам, но к тому, как убийца рассказывает свою историю, – тот замкнется. Неправильный тон легко разрушает допрос и лишь укрепляет в убийце решимость хранить молчание.