В первом номере журнала «За рулем» 1929 года опубликовали стихотворение Владимира Маяковского «Ответ на будущие сплетни». А повод для сплетен появился, действительно, серьезный. Главный пролетарский поэт с его «Я всю свою звонкую силу поэта тебе отдаю, атакующий класс» купил в личное пользование автомобиль. Еще и новый, да еще и в Париже. Но Маяковский, стараясь сохранять хладнокровие (что, правда, ему не очень удавалось, иначе не писал бы он этих строк) объяснял:

В финале стихотворения поэт еще раз отвечал сплетникам, которых действительно появилось немало:

Владимир Маяковский не был «автомобильным» человеком: никогда не сидел за рулем и не разбирался в устройстве машин. Но автомобиль всегда интересовал поэта как одно из достижений современной техники и одновременно как один из символов капиталистической жадности, погони за прибылью, а также потогонной системы конвейерного производства, которую стали называть фордизмом. На заводе Ford в 1913 году впервые заработал конвейер, обеспечивающий массовое производство, низкую себестоимость автомобилей и высокую прибыль производящей их фирме. В том числе и потому, что на конвейере машины собирали далеко не самые квалифицированные, а потому и не высокооплачиваемые рабочие.

В набросках киносценария, написанного Маяковским, предположительно, в 1922 году и озаглавленного «Бенц № 22. Эпопея в пятидесяти пробегах», изготовленный на современном западном (в данном случае немецком – фирмы Benz) заводе автомобиль переходит от одного жадного капиталиста к другому:

Встает завод во весь рост. Вывеска «Бенц». На экране [быстро] мелькают отдельные фазы работы вплоть до выката новенького авто из ворот завода. Подчеркнутость труда [одних] только рабочих. Автомобиль готов.

Я делаю лучшие автомобили.

Перед автомобилем хвастливо разводя руками заводчик. Заводчик разевает рот. Три автомобильных колеса (на каждом из них появляется надпись: прибыль) летят в заводчикову пасть. Заводчик проглатывает колеса со смаком. Из-за заводчика высовывается купцова рожа.

Я продаю лучшие автомобили.

Заводчик становится в сторону. Купец разевает пасть. Кузов с надписью рента лезет в рот купцу. <…> Купец становится рядом с заводчиком. Из-за заводчика высовывается комиссионерская рожица.

Я предлагаю лучшие автомобили.

Последнее колесо с надписью «проценты» прыгает в ртище комиссионера.

Я покупаю лучший автомобиль [38].

Однако вскоре Маяковский стал относиться к автомобилю совсем по-другому. Для поэта, как и для миллионов советских людей, автомобиль стал одним из символов прогресса и мощи зарождающейся советской промышленности, способной не хуже буржуазных индустрий выпускать сложные высокотехнологичные изделия. Разумеется, подразумевалось: не эксплуатируя, в отличие от капиталистов, рабочих.

Вступление в 1927 году в ячейку «Автодора» и в коллективное – на паях – владение «Руссо-Балтом» для поэта стали скорее символическим актом, желанием ощутить сопричастность ко всему новому, что происходило и появлялось в Советском Союзе. Маяковским двигал скорее интерес к достижениям бурно развивающейся техники, чем острое желание владеть автомобилем (тем более – коллективно, да еще и дряхлым дореволюционным «Руссо-Балтом»). Однако Маяковский вовсе не отрицал личного автомобиля как такового. В 1928 году в «За рулем» появилось стихотворение «Рассказ одного об одной мечте». И мечтой этой был автомобиль, на котором: «Утром – на фабрику, вечером – к знакомым. / Мимо пеших, конных мимо. / Езжу как будто замнаркома». Характерно, что именно как заместитель наркома. Только чиновник-то ездил на служебном автомобиле. Правда, заканчивал Маяковский некоторым принижением мечты, вполне в духе реализма предлагая решить прежде более земные и насущные задачи: «А пока мостовые починим хоть бы для удобства хождения пешего».

Тем не менее главный пролетарский поэт вполне допускал, что советский гражданин может желать иметь собственный автомобиль и ездить, «как замнаркома». Совсем недавно, по крайней мере до нэпа, о таком буржуазном излишестве у советского человека не могло, казалось, возникнуть и мысли.

Но за десятилетие после победы Октябрьской революции в стране многое изменилось. Военный коммунизм, как и идеи обобществления всего и вся, остался в прошлом. Нэп, правда, тоже был уже в стадии «угара», о чем напоминал Остап Бендер в «Золотом теленке». Но экономические послабления нэпа в определенной мере изменили и государственную политику в вопросе личной собственности граждан. Теперь советские люди, по крайней мере теоретически, могли приобрести не только еду, одежду и мебель, но даже автомобиль – и не только развалюху, отработавшую все свои сроки на госслужбе. Конечно, касалось это не всех граждан, а лишь «знатных», приближенных к государству, приносящих наибольшую пользу коммунистическому строительству.

Да и Запад, оставшись идеологическим противником, перестал быть откровенным врагом. СССР активно закупал западное оборудование, технологии, лицензии. В Европу и Америку ездило все больше советских людей: технических специалистов, инженеров, экономистов. Одновременно за границу стали выпускать и даже посылать деятелей советской культуры, которые должны были рекламировать советское искусство, а тем самым и советскую систему. Ведь еще одной важной идеологической задачей стало противостояние советских писателей и поэтов эмигрантскому искусству. В этой схеме главному пролетарскому поэту Владимиру Маяковскому отвели особую роль.

Специалист по жизни и быту Маяковского, сотрудник музея поэта в Москве Лариса Колесникова в своей книге «Другие лики Маяковского» писала, что об автомобиле Маяковский и Лиля Брик задумались после того, как в 1927 году в Пушкино, где Маяковский снимал дачу, на собственном «форде» приехал Лев Кулешов. Режиссер купил машину на гонорар за напечатанную в Америке книгу. Привез ли Кулешов машину из США или купил в СССР, из воспоминаний непонятно. Но главное: идея приобрести автомобиль захватила Лилю Брик, а затем и Маяковского. Кулешов снабдил их каталогами фирм Ford, Citroën, Renault. Из воспоминаний следует, что Лиля Брик разбиралась в автомобильных тонкостях явно лучше поэта. Именно она, выбирая машину, писала Маяковскому в Париж: «Посоветуйся со мной телеграфно, если это будет не Renault и не Buick». А 14 октября 1928 года Брик давала в письме Маяковскому уже очень подробные инструкции: «Про машину не забудь то-есть 1) предохранители спереди и сзади (бамперы. – С. К.), 2) добавочный прожектор сбоку, 3) электрическую пищалку для переднего стекла, 4) фонарик с надписью Stop, 5) обязательно стрелки электрические, показывающие куда поворачивает машина, 6) теплую попонку, чтобы не замерзала вода, 7) не забудь про чемодан и два добавочных колеса сзади. Про часы с недельным заводом. Цвет и форму (закрытую, открытую) на твой и Эличкин (сестры Брик Эльзы Триоле. – С. К.) вкус. Только, чтобы не была похожа на такси. Лучше Buick или Renault. Только не Amilcar! Завтра утром начинаю учиться управлять»[39].

Что касается пожелания Лили Брик, чтобы машина «не была похожа на такси», то она имела в виду первые такси советской Москвы – черные «рено», которые работали в столице с 1925 года. Французский «амилькар» – элегантный, спортивного стиля, открытый и очень низкий двухместный автомобиль, действительно, не очень подходил для эксплуатации в СССР. Правда, такие машины в 1920-х работали в Союзе в почтовой службе. И, видимо, поэтому были знакомы Брик. Но возможно, она знала, что именно в «амилькаре» совсем недавно, в сентябре 1927-го, погибла Айседора Дункан, прославленная танцовщица и бывшая жена Сергея Есенина. Из-за низких бортов машины ее шарф намотался на заднее колесо и задушил Айседору.

Лиля Брик получила водительское удостоверение 18 июня 1929 года. Ее считали первой в Москве женщиной-водителем. Справку о покупке автомобиля – компактного, с закрытым кузовом, серого с черной крышей и крыльями «Рено-6CV» (известен также как «Рено-NN»), приобретенного в Париже в ноябре 1928 года и уже доставленного в СССР, Маяковский получил 10 апреля 1929 года[40]. Двигатель автомобиля развивал 17 л. с. А говоря в стихах о шести «лошадихах», Маяковский имел в виду так называемую налоговую мощность – 6 л. с. (6CV). Такие обозначения, фиксирующие именно ту условную мощность, с которой владелец платил налог на машину, были распространены не только во Франции, но и в других европейских странах.

Оформить машину Маяковскому было не очень просто. Ведь не только купить автомобиль во Франции, но и легализовать его на родине знаменитый поэт мог лишь с санкции государственных структур высокого уровня. 26 сентября 1928 года поэт обратился в Наркомат внешней и внутренней торговли, где и получил разрешение купить во Франции автомобиль «без права перевода валюты и продажи в СССР». Разрешение было действительно лишь в течение трех месяцев со дня выдачи[41]. После прибытия «рено» в Союз Маяковский еще несколько месяцев проходил бюрократические процедуры для регистрации своей покупки.

Наконец он получил право пользоваться машиной. «Рено» поставили в превращенный в гараж сарай во дворе дома в Гендриковом переулке, где у супругов Бриков и Маяковского была четырехкомнатная квартира[42]. Такие гаражи, часто переделанные из каретных сараев, возведенных во дворах некоторых доходных домов на рубеже XIX – ХХ столетий, стали появляться еще в дореволюционной Москве начала XX века, когда некоторые обеспеченные квартиросъемщики обзавелись собственными автомобилями.

Маяковский не умел управлять автомобилем и даже не пытался научиться: он пользовался услугами профессиональных водителей. Так поступали многие деятели культуры на протяжении нескольких последующих десятилетий. Маяковский попеременно вызывал Василия Гамазина, в прошлом таксиста, или А. К. Афанасьева, «шофера-инструктора». А вот Лиля Брик, по свидетельству современников, научилась ездить довольно лихо. Позднее она писала: «Я, кажется, была единственной москвичкой за рулем, кроме меня управляла машиной только жена французского посла»[43]. Бензин для автомобиля Маяковскому продавали по счетам-фактурам «Московского управления нефтяного синдиката»[44]. Лиля Брик охотно позировала на фоне «рено» знаменитому художнику и фотографу Александру Родченко. Сохранились и фото, на которых Брик ловко заправляет автомобиль топливом.

Маяковский не случайно написал «Ответ на будущие сплетни». Приобретение автомобиля пролетарским поэтом вызвало кривотолки среди деятелей советской культуры. В книге Ларисы Колесниковой, со слов художника Николая Денисовского, описан эпизод встречи Владимира Маяковского и Демьяна Бедного, с которым у Маяковского были достаточно сложные отношения. Бедный, будучи тоже пролетарским поэтом и даже какое-то время конкурентом Маяковского, ехидно спросил: «Что, обуржуазился?» Маяковский парировал: «А что, на казенных ездить лучше?» Многие прекрасно знали, что Демьяну Бедному правительство предоставило «форд» и просторную квартиру в Кремле[45].

В отличие от Бедного, Маяковский купил автомобиль на свои деньги, а не получил машину от государства. Большую часть суммы поэт заработал, подписав договор на создание сценария для знаменитого французского режиссера Рене Клера.

Демьяна Бедного, кстати, вскоре выселили из кремлевской квартиры. Такое жилье теперь было положено только тем, кто имел прямое отношение к руководству страны. К тому же Сталин недолюбливал Бедного. На этой строгой, хотя не всегда понятной с точки зрения причинно-следственных связей зависимости от правительства и строился мощный и жесткий механизм взаимодействия граждан и советского государства. Первые автомобилисты-частники это хорошо знали.