Ночь тянется бесконечно долго. Тишина обволакивает всё вокруг, но не умиротворяет — она слишком глуха, слишком напряжена, словно в любой момент может разорваться звуками шагов, скрипом двери, глухим ударом, болью. Я знаю, что уже не в темнице. Но тело всё ещё помнит издевательства надсмотрщиков. Лёжа в постели, я чувствую, как ноют побитые мышцы, как саднит кожа, как глубоко внутри давит усталость, накопленная за несколько бессонных ночей.

Нужно поспать, чтобы восстановить силы. Но стоит мне закрыть глаза, как сознание услужливо подсовывает картины прошлого. Грязный пол, холодный металл оков, смрад и затхлый воздух камеры смертника. Я поворачиваюсь набок, затем на другой, смотрю в потолок, пытаюсь сосредоточиться на чём-то, кроме собственных мыслей.

Через незанавешенное окно видны очертания деревьев в саду, их тонкие ветви покачиваются в ночном воздухе, тени ложатся причудливыми узорами на пол. Луна светит ярко. Её прохладный, отстранённый свет касается моего лица. Где-то вдалеке слышна птичья трель. Ветер пробегает по тонким стеблям травы. Всё, что раньше приносило спокойствие, теперь тревожит.

Я прикрываю глаза и проваливаюсь в беспокойный сон. Как странно. Я вроде сплю, но как будто в то же время бодрствую. Всё так же в своих покоях. Вдруг дверь неслышно отворяется и в небольшую брешь, точно кошка, просачивается Лун Янью. Подходит ближе и садится на край моего ложа. Одежда на ней не такая, как прежде — тонкая ткань странного покроя, расшитая замысловатыми узорами, не похожими ни на один орнамент, что я видел прежде. Тёмные волосы убраны назад, тонкая прядь выбивается и касается её щеки. Она смотрит на меня. Лицо её спокойно, почти ласково.

— Что ты делаешь здесь? —спрашивает я её. Хочу вложить в вопрос возмущение и гнев, но из-за того, что я всё ещё сплю, слова звучат вяло и растерянно.

— Пришла сторожить твой сон, — отвечает она и кладёт ладонь мне на лоб. — Спи. Пока я здесь, никто не посмеет тебя побеспокоить.

Я хочу сказать, что не нуждаюсь в её защите, что она не должна быть здесь, что я не доверяю ей. Но слова путаются в сонной дымке. Её голос — тёплый и мягкий — растворяется в моём сознании, и, самое странное, я засыпаю. Засыпаю так крепко, как не спал уже много ночей.

Утро приходит несправедливо быстро. Я открываю глаза и тревожно оглядываюсь. Пытаюсь в окружающей обстановке отыскать хоть какое-то доказательство того, что Лун Янью действительно приходила ко мне этой ночью. Но ничего не нахожу. Мне всё лишь привиделось. Гляжу в потолок, осознавая это с какой-то странной пустотой. Потом поднимаюсь и провожу рукой по лицу. Надо выкинуть это из головы поскорее.

Прежде никому из женщин я не позволял проникнуть в свой разум. Я прекрасно знаю, насколько это опасно. Ведь женщины слишком ветрены. Им нельзя доверять. Они легкомысленные и недалёкие. А я преследую важную цель. Мне нельзя отвлекаться.

Я смотрю в окно. Молодая зелень на деревьях горит в утреннем свете. Солнце медленно поднимается, озаряя двор мягким светом. Старшая служанка стучит в дверь и просит дозволения войти. Приносит воду для умывания и чистую одежду. Я облачаюсь в неё с чувством огромного блаженства.

— Хотите, я нанесу заживляющий бальзам? — спрашивает служанка, краем глаза заметив фиолетовые отметины.

— Син уже предлагал мне сделать это вчера, — отвечаю я чуть раздражённо. — Но я не стал. Это не та боль, которую невозможно вынести.

Женщина вздыхает.

— Господин, оттого, что вам здесь будет плохо, вашему отцу в небесном царстве не станет хорошо.

И чего она возомнила о себе, что вспомнила отца?! Она всего лишь была его служанкой с десяток лет. Я бросаю на неё злобный взгляд. Женщина испуганно вжимает голову в плечи и пятится к двери.

День обещает быть жарким. Уже к часу лошади солнце заливает город золотистым светом. Конь подо мной нервно фыркает, ощущая моё напряжение. Я направляюсь к Ю Жунпею, моему другу и одному из самых верных генералов. После того как покойный император казнил отца, наши крестьяне подняли восстание. Жунпей был одним из тех, кто помог справиться с бунтовщиками. Пусть он не самый сильный заклинатель, но остальные слушают его.

Когда я пересекаю порог его дома, он радостно восклицает:

— Неужели ты жив! А я уже начал готовить погребальный обряд.

Я качаю головой, пряча улыбку. Он, как всегда, умудряется даже в самых тяжёлых моментах найти место для шутки.

— Син вытащил меня, — отвечаю я, опускаясь на лавку. — Спасибо, что послал его за мной.

Жунпей как-то неловко улыбается и отводит взгляд.

— Не за что, — произносит, чуть помолчав. — Зачем ты вообще полез во дворец? Где это видано, чтобы глава клана ходил в разведку?

— Я сам хотел увидеть дворец. А после составить план, — отвечаю, невольно вспоминая, чем мне это обернулось. — Не могу полностью довериться информаторам — они, сами того не желая, могут ввести в заблуждение.

Жунпей смотрит на меня осуждающе, но спорить не решается. Вместо этого кивает и поднимается.

— У меня есть старые планы дворца. Давай взглянем.

Он приносит из комода несколько свитков и раскладывает их на столе. Потом осторожно разглаживает один из них и указывает пальцем:

— Вот этот — один из самых точных. Его рисовал твой дед. Но, Шэн, неужели ты решишься на нечто столь страшное? Ведь могут пострадать невинные люди.

— Все, кто служат клану Лун, причастны к гибели моих родных, — отвечаю я, разглядывая план. Вижу несколько серьёзных неточностей и спешу исправить их при помощи тонкого угля.

Друг тяжело вздыхает. Я же продолжаю, не глядя на него:

— Ты и сам прекрасно знаешь, что в открытом противостоянии нам их не одолеть. На стороне императора клан Байху, способные управлять металлом. Они обратят наши мечи против нас. Нет, только огонь может спасти нас и помочь сотворить, что должно.

— И всё же… — пытается возразить Жунпей, но осекается, встретившись с моим взглядом.

— Феникс обратит в пепел драконье логово, а после из пепла возродится прежнее величие Гуиджи! — на одном дыхании произношу я, глядя на друга.

Жунпей опускает голову. Ему не по душе мой план. Но он знает, что выбора у нас нет.