Анна раньше думала, что страх — это когда сердце бьется быстро.

Теперь она знала: настоящий страх делает сердце тяжелым.

Оно не колотится, не рвется наружу, не стучит в ребра. Оно опускается куда-то ниже, в живот, в ноги, в пол, и ты стоишь посреди чужой квартиры с телефоном пропавшей женщины в руках, а внутри тебя становится так тихо, будто организм решил: бежать уже поздно.

“Если Вера Павловна узнает, что ключ у вас, она придет не за Марком. Она придет за вами.”

Сообщение от Киры горело на экране.

Соня стояла рядом, бледная, с губами, сжатыми до белизны.

Зоя Степановна перекрестилась. Быстро, почти сердито, словно была недовольна собой за эту слабость.

— Вот ведь… — пробормотала она. — Я знала, что там не просто мужик-гуляка. Знала.

Анна подняла на нее глаза.

— Что вы знали?

— Что мать его не к добру ходит. Линка после нее сама не своя была. Сидела на кухне, руки трясутся, а Тимурке улыбается: “Все хорошо, солнышко, иди мультик смотри”. Я один раз спросила, чего эта старуха хочет. Лина сказала: “Чтобы нас не было”.

Соня резко вдохнула.

— В смысле?

Зоя посмотрела на нее с усталой жалостью.

— В прямом, девочка. Только богатые люди редко говорят прямо. Они говорят “подумайте о будущем ребенка”, “не разрушайте чужую жизнь”, “вам же будет лучше уехать”. А если не понимаешь — находятся те, кто объясняет грубее.

Анна снова посмотрела на экран.

Пальцы сами набрали ответ Кире:

“Что значит была девочка? Кто она?”

Сообщение ушло.

Три секунды. Пять. Десять.

Ответа не было.

Анна позвонила.

Гудки шли долго.

Один. Второй. Третий.

На пятом вызов сбросили.

Соня взяла телефон из ее рук и написала быстрее, чем Анна успела остановить:

“Это Соня, дочь Марка. Ответьте. Моя мама ничего не понимает. Мы в квартире Лины.”

— Соня!

— Что? — Дочь посмотрела зло. — Думаешь, если писать вежливо, она расскажет тайну про мертвого ребенка мягче?

Анна хотела осадить ее, но не смогла.

Потому что Соня была права.

Вежливость закончилась в тот момент, когда Лина вошла в зал с Тимуром за руку.

Телефон завибрировал.

Кира:

“Уходите из квартиры. Сейчас.”

Следом:

“Я не могу говорить. Мне звонили с номера В.П. Они знают, что телефон у вас.”

Анна почувствовала, как холодная волна поднялась к горлу.

— Нам нужно уходить, — сказала она.

Зоя Степановна уже метнулась в прихожую, несмотря на возраст и тяжелую походку.

— Я же говорила, без хвоста надо было! Может, у подъезда кто стоит.

— Мы приехали на такси.

— Такси тоже люди вызывают. Люди видят. Люди звонят.

Соня крепче сжала рюкзак.

— Мам, а ключ?

Анна машинально коснулась сумки.

Ключ был при ней. Переложенный утром из вечерней сумочки в обычную кожаную, где между влажными салфетками, помадой и старым чеком из аптеки теперь лежала вещь, из-за которой исчезла женщина.

Возможно, не одна.

— У меня.

— Тогда идем.

В коридоре квартиры Лины Анна остановилась.

Она не знала почему. Может быть, потому что воздух здесь был слишком живой: на полке стояла кружка с недопитым чаем, на спинке стула висела детская кофта, в раковине лежала ложка с засохшей кашей. Все говорило: человек вышел ненадолго.

Человек собирался вернуться.

Анна посмотрела на фотографию Тимура на холодильнике. На детский рисунок, где мужчина стоял рядом, но отдельно. На магнит в виде моря.

“У Лины была девочка.”

Где ее фотография?

Если девочка существовала, если родилась и умерла, почему в квартире не было ни одного видимого следа? Ни рамки, ни игрушки, ни свечи, ни имени. Только тишина вокруг пустого места.

Или следы были спрятаны.

Так же, как телефон.

Так же, как ключ.

— Анна! — позвала Зоя из прихожей. — Живее!

Анна вышла.

Они спустились по лестнице, не вызывая лифт. На втором этаже хлопнула дверь, из-за которой выглянула старушка в халате, но Зоя шикнула:

— Нина Петровна, потом!

У подъезда было пусто.

Слишком пусто.

Двор днем выглядел почти мирно. Дворник сгребал мокрые листья, женщина в пуховике тянула за собой собаку, у песочницы спорили две мамы с колясками. Обычная жизнь не имела понятия, что в трех шагах от нее у людей рушатся судьбы.

— Такси сюда не вызывайте, — сказала Зоя. — Идите через арку, там магазин. Оттуда.

— Вы с нами? — спросила Анна.

— Я? — Зоя усмехнулась. — Я у себя дома. Пусть попробуют. А вот вы с девочкой — уходите. И Тимурку берегите.

Она вдруг схватила Анну за руку.

Крепко.

— Слышите? Линка глупая была насчет мужиков, но мать хорошая. Если сказала не отдавать, значит, знала почему.

Анна кивнула.

Соня уже тянула ее к арке.

Они почти дошли до прохода между домами, когда у обочины медленно остановилась черная машина.

Не резко. Не с визгом тормозов. Именно медленно, спокойно, как останавливаются люди, которые не боятся быть замеченными.

Соня увидела первой.

— Мам.

Анна не повернула голову сразу. Только краем глаза заметила темный кузов, закрытые окна, блеск хрома. Машина была незнакомая. Но в ней было что-то такое, что заставило ее тело среагировать раньше разума.

— Не беги, — тихо сказала она.

— А я и не собиралась, — прошептала Соня.

Они пошли быстрее.

Дверь машины открылась.

Из нее вышел мужчина в темном пальто. Не тот, что был вчера в ресторане. Этот был старше, ниже, с гладко выбритым лицом и выражением служебной вежливости.

— Анна Сергеевна, — позвал он.

Соня выругалась шепотом.

Анна остановилась.

Не потому, что хотела. Потому что если человек знает твое имя, спина сама каменеет.

— Мы знакомы? — спросила она.

Мужчина улыбнулся.

— Не лично. Вера Павловна просила передать, что вам лучше не совершать ошибок.