Телефон звонил у Анны в руке, а она не могла нажать кнопку.

На экране горело имя дочери.

Соня.

Еще вчера это имя означало резкие ответы, брошенные в прихожей кроссовки, школьные чаты, подростковые обиды и спор из-за длины юбки.

Теперь имя дочери стояло посреди новой пропасти.

“Спросите Марка, почему он так боялся ДНК. Но не Тимура.”

Слова Веры Павловны не укладывались в голове. Они были слишком невозможными, слишком грязными, слишком расчетливыми. Анна хотела отвернуться, сказать: “Нет”, рассмеяться, как смеются люди над очевидной ложью.

Но Марк молчал.

И именно это молчание лишило ее последней защиты.

— Ответьте, Анна, — тихо сказала Вера Павловна. — Дети чувствуют, когда от них начинают что-то скрывать.

Анна медленно повернула голову.

Свекровь стояла рядом, прямая, в черном пальто, с жемчужной нитью на шее. В холле банка только что нашли живую девочку, которую девять лет считали умершей. Лина, бледная и раненая, обнимала дочь у стены. Марк выглядел так, будто его разорвали на части.

А Вера Павловна улыбалась.

Не широко. Не торжествующе.

Почти спокойно.

Как человек, который не проигрывает, потому что всегда держит в рукаве еще один нож.

Анна нажала кнопку.

— Соня?

— Мам, что происходит? — голос дочери был напряженным. — Ты сказала, Маша там, потом связь оборвалась. Тимур сходит с ума, Лев плачет, бабушка уже два раза спрашивала, вызывать ли скорую. Ты где?

Анна закрыла глаза.

Сказать правду? Какую? Что у Тимура есть сестра? Что Лина жива? Что Вера Павловна привезла Машу в банк, как доказательство своей власти? Что теперь всплыла новая угроза, касающаяся самой Сони?

Нет.

Не сейчас.

Господи, как быстро “не сейчас” становится наследственной болезнью.

Анна сжала телефон.

— Соня, я в банке. Маша действительно здесь. Лина тоже.

В трубке стало тихо.

Потом дочь прошептала:

— Лина жива?

— Да.

На заднем плане раздался вскрик Тимура:

— Мама?!

Соня прикрыла трубку ладонью, но Анна все равно услышала: — Тихо! Я сама ничего не понимаю!

Потом Соня снова заговорила:

— Мам, Тимур хочет к ней.

— Я понимаю. Но сейчас здесь полиция, опека, адвокат. Все сложно.

— Всегда сложно, когда взрослые всё испортили.

Анна почувствовала, как по сердцу прошла тупая боль.

— Да, — сказала она. — Ты права.

— Ты скоро домой?

Анна посмотрела на Марка.

Он все еще не смотрел на нее. Стоял рядом с Сафоновой, которая держала конверт из ячейки, и будто ждал приговора, хотя приговоры давно уже звучали из детских уст.

— Я не знаю.

— Мам.

В этом одном слове было столько страха, что Анна почти сломалась.

— Соня, послушай меня. Запри дверь. Никому не открывай. Даже если придет Марк. Даже если полиция. Пусть звонят мне или Елене Викторовне.

— А если придет Вера Павловна?

Анна посмотрела прямо в глаза свекрови.

— Тем более не открывай.

Вера Павловна слегка приподняла бровь.

— Она рядом? — спросила Соня.

Анна помолчала.

— Да.

— Она что-то сделала?

— Соня…

— Мам, не ври.

Анна хотела сказать: “Я не вру”. Но это была бы ложь.

— Она пытается снова решать за всех, — сказала Анна.

Соня горько усмехнулась в трубке.

— У нее талант.

Анна сглотнула.

— Я перезвоню тебе через десять минут.

— Обещаешь?

— Да.

— И мам…

— Что?

Голос Сони стал тише:

— Если папа там, скажи ему, что Лев не хочет с ним говорить. И я тоже.

Анна закрыла глаза.

— Скажу.

Она отключилась.

Марк поднял голову.

— Что с детьми?

Анна посмотрела на него.

Раньше она автоматически ответила бы: “Лев испуган, Соня злится, Тимур ждет”. Раньше они были родителями на одной стороне, даже когда ссорились.

Теперь любой ответ казался подарком, на который он не имел права.

— Они живы, — сказала она. — Уже хорошо, учитывая, как их защищают взрослые в твоей семье.

Марк поморщился.

— Анна, я…

— Не здесь, — вмешалась Сафонова.

Она закрыла конверт и прижала его к папке.

— Все разговоры теперь только под запись или при свидетелях. Вера Павловна, вы остаетесь до приезда официальной группы. Марк Андреевич, вы тоже.

Вера Павловна сухо рассмеялась.

— Как самоуверенно.

— Профессиональная деформация.

— Вы не имеете права меня задерживать.

— Я — нет. А вот обстоятельства могут. Особенно если выяснится, что вы привезли сюда несовершеннолетнего ребенка, личность и статус которого вызывают вопросы, и пытались воспрепятствовать контакту с матерью.

— Матерью? — Вера Павловна посмотрела на Лину. — Биология не делает женщину матерью.

Лина подняла голову.

Она все еще стояла у стены с Машей. Девочка была рядом, но уже не в объятиях. Между ними оставался воздух — осторожный, больной, непонятный. Маша держалась ближе к Лине, но не касалась ее постоянно, будто боялась привыкнуть за минуту к тому, что могут снова отобрать.

— А деньги не делают вас Богом, — сказала Лина.

Вера Павловна хотела ответить, но Марк шагнул между ними.

— Хватит.

Мать повернулась к нему.

— Ты наконец решил быть мужчиной?

— Нет, — сказал он глухо. — Я наконец устал быть твоим сыном.

Это было сказано негромко.

Но все услышали.

Даже Маша подняла глаза.

Вера Павловна замерла. На секунду ее лицо потеряло форму. Не возраст — власть. Будто кто-то вынул из нее металлический стержень, на котором держалась вся эта женщина.

Потом она медленно улыбнулась.

— Ты пожалеешь.

Марк кивнул.

— Наверное. Но это хотя бы будет моя ошибка.

Анна смотрела на него и не знала, что чувствует.

Слишком поздно, хотелось сказать.

Слишком мало. Слишком удобно. Слишком после того, как дети уже заплатили.