Марк вышел из подъезда и не сразу понял, что идет дождь.

Вода стекала по лицу, забиралась под воротник, темнила дорогую ткань пальто. Машина стояла у бордюра, мигая фарами. Он мог сесть, включить отопление, уехать в отель, к матери, куда угодно. Вместо этого остался под окнами Анны и смотрел на освещенный прямоугольник их кухни.

Их кухни.

Еще вчера это словосочетание было таким простым, что не требовало доказательств.

Теперь оно звучало как ложь.

На шестом этаже двигались тени. Наверное, Анна закрывала шторы. Наверное, Соня успокаивала Льва. Наверное, Тимур сидел где-нибудь в углу, в чужой толстовке, и ненавидел его так, как умеют ненавидеть только дети: не за поступок, а за разрушенный мир.

“Ты не мой папа. Папы ищут детей.”

Марк зажмурился.

Эти слова оказались страшнее всего, что сказала Анна. Страшнее Сониного “ненавижу”. Страшнее молчания Льва. Страшнее даже имени Маша, прозвучавшего из-за закрытой двери.

Потому что Тимур ударил туда, где Марк еще пытался считать себя живым.

Он не был монстром.

Он повторил это про себя один раз, потом второй.

Не был.

Монстры не возят детей в больницу ночью. Не сидят у кровати с температурой. Не помнят, что Лев любит блины без краев, Соня в детстве боялась воздушных шаров, а Тимур засыпает, если ему чесать спину между лопатками. Монстры не дарят велосипеды, не учат плавать, не покупают две одинаковые машинки, потому что один сын дома, а другой — там, в квартире, куда нельзя приходить слишком часто.

Монстры не любят.

А Марк любил.

Он любил Анну. По-своему, устало, с раздражением, с привычкой, с благодарностью, которую редко произносил. Любил Соню — резкую, умную, с его упрямством и Анниной прямотой. Любил Льва, мягкого, доверчивого, смешного. Любил Тимура тоже. Не всегда правильно, не всегда смело, но любил.

И Лину…

Марк открыл глаза.

Лину он тоже когда-то любил.

Именно это делало всё невыносимым. Проще было бы признать себя циничным подлецом, который использовал женщин, прятал детей, делил жизнь как бухгалтер делит счета. Но правда была хуже.

Он не хотел никого уничтожать.

Он просто каждый раз выбирал отложить боль на потом.

Сначала — разговор с Анной.

Потом — признание Тимура.

Потом — решение с Линой.

Потом — документы.

Потом — Маша.

Имя вспыхнуло в голове, и Марк резко открыл дверь машины, сел внутрь, захлопнул, будто мог оставить это имя под дождем.

В салоне было темно. На пассажирском сиденье лежал телефон. На экране — двадцать три пропущенных от матери.

Марк смотрел на них и не перезванивал.

Вера Павловна всегда звонила так, будто имела право не ждать. В детстве он боялся ее молчания больше, чем отцовского ремня. Отец кричал, пил, уходил, возвращался, приносил цветы и снова кричал. Мать не кричала почти никогда. Она просто смотрела так, что человек сам начинал исправляться.

“Ты же не хочешь быть слабым, Марк?”

“Ты же понимаешь, что мужчина отвечает за фамилию?”

“Ты же не позволишь какой-то девочке разрушить то, что мы строили?”

Какой-то девочке.

Так она впервые назвала Лину.

Марк тогда рассмеялся и сказал:

— Мама, не драматизируй. Это моя личная жизнь.

Вера Павловна посмотрела на него с таким спокойным презрением, что смех застрял у него в горле.

— Личная жизнь бывает у тех, кому нечего терять. У тебя есть жена, дети, бизнес, фамилия и мать, которая слишком много вложила, чтобы ты всё отдал первой восторженной дурочке.

— Не говори о ней так.

— Значит, уже защищаешь.

Это было девять лет назад.

Не семь.

Девять.

Марк откинулся на сиденье и ударил затылком о подголовник.

Он помнил первую беременность Лины обрывками. Так удобнее. Память сама выбросила острые углы, оставив туман.

Лина тогда была другой: смешливой, дерзкой, легкой. Она работала администратором в небольшом центре, куда Марк приехал по делам аренды. Она не знала, кто он, не пыталась понравиться, спорила с ним из-за документов и назвала его “типичным уверенным мужчиной, которому все должны срочно освободить дорогу”.

Он влюбился не сразу.

Сначала — заинтересовался.

Потом начал заезжать “по пути”.

Потом однажды понял, что сидит в машине у ее дома и ждет, когда в окне на третьем этаже загорится свет.

Анна в то время была беременна Львом.

Эта мысль до сих пор вызывала у Марка глухой стыд. Не такой, который заставляет каяться. Такой, от которого хочется спорить: у нас тогда все уже было сложно; Анна стала холодной; я чувствовал себя лишним; это не оправдание, но…

Но.

Как много мерзостей прячется за этим коротким словом.

Когда Лина сказала, что беременна, он испугался. Леву было несколько месяцев. Анна не спала ночами, ходила по квартире в растянутой футболке, с молокоотсосом, бутылочками, кругами под глазами. Соня ревновала к брату, Вера Павловна командовала, мать Анны приезжала помогать, в доме пахло детским кремом и усталостью.

И в этот дом Марк должен был прийти и сказать: “У меня будет еще один ребенок. От другой женщины.”

Он не смог.

Лина плакала. Потом кричала. Потом сказала, что родит и без него.

Мать узнала сама.

До сих пор Марк не знал как. Может, проверила счета. Может, следила. Может, кто-то из его людей проболтался. Вера Павловна никогда не объясняла, откуда у нее информация. Она просто появлялась в тот момент, когда человек уже стоял на краю, и говорила:

— Отойди. Сейчас я всё решу.

Она решила.

Клиника за городом. Отдельная палата. Оплаченные врачи. Обещание Лине: “После родов Марк оформит помощь. Ребенок ни в чем не будет нуждаться. Но скандал сейчас убьет всех.”

Марк согласился.

Не потому, что хотел избавиться от ребенка.

Он хотел времени.

Всего лишь времени.

Девочка родилась раньше срока. Маша.