В это же время, в состав банды Пиявки добровольно влилась группа сутенёров, под руководством Баклаги, контролировавшая уличную проституцию. Со своими доступными девушками, а честнее сказать – сексуальными рабынями. Вначале Пиявка не хотел брать эту обузу. Спроса на товар нет. Вот, через год-другой, когда жизнь начнёт возвращаться в свои берега, когда мужиков потянет на сладенькое… А до этих пор держать хомут на плечах? Зачем? Однако, Баклага объяснил, что не просит ни денежных вложений, ни дармовой кормёжки. Ему нужна только защита. И – отсрочка от взносов в бандитский котёл. На эти самые год-два. И обещал в последующем эти год-два компенсировать многократно.

А, когда Пиявка поинтересовался, как же Баклага сводит концы с концами, тот рассказал такое, что даже у Пиявки пробежал мороз по коже. Оказалось, что у Баклаги не только девушки для утех. Оказалось, что у него есть особая группа заказчиков, которые взрослыми девушками не интересуются. Называет эта группа себя чернокнижниками, и интересуют их только мальчики и девочки. Подростки. И заказанный товар не возвращают. И то, что они вытворяют с детьми, словами не описать. Купание в крови, выжатой из живых детей, это, пожалуй, самое невинное из тех развлечений, которые они себе, время от времени, устраивают. Зато и платят по-королевски. Такое впечатление, что деньги они из воздуха делают.

Пиявка слушал и не верил. Нет, то, что есть богатенькие развратники, которые готовы за круглую денежку потешить свои самые грязные извращения, он знал. Он не верил в чернокнижников. Пока один из них не встал у него на пути.

Прошло всего два года после войны. Собрали первый урожай и готовились собирать второй. Люди кое-как начали выползать из землянок в тех сёлах и деревнях, которые пожгли и разорили во время войны. Начали строиться. Начали торговать. Начали жить. И, как, ухмыляясь, объяснил Пиявка, взыграло естество. Бабы рожали везде и повсеместно, как никогда в мирное время. Ходили слухи, что рожали даже юные девочки, считавшиеся ещё невинными. У Баклаги родили все девушки, которых он держал совсем не для этого. Тут всё было проще: Баклага собрал всех новорожденных и, как котят, зашвырнул в мешке в море. Ему нужны были не сопливые путы на ногах его товара, а звонкие золотые кружочки. Две или три девушки повесились, но Баклага не расстроился. Он увеличил сумму поборов с остальных девушек. Через пару дней у него появились новые рабыни, но поборы остались увеличенными.

Пиявке улучшение жизни было на руку. Потекли ручейки дохода из тех источников, которые считались пересохшими: поборы с торговцев, доходы от проституции, да, мало ли денежных ручейков начинает бежать, когда общество живёт припеваючи? И к каждому из них можно присосаться, если действовать умеючи. Пиявка считал, что умеет.

И в этот момент его постиг первый удар. Первое предательство. Черепок, его верный друг и соратник, которому Пиявка доверял больше других прочих, сбежал, ограбив Пиявку до нитки. Уплыл за далёкие моря. Ну, во всяком случае, попытался.

Пиявка почернел. Своих возможностей догнать негодяя и наказать так, как тот заслуживал, у Пиявки не было. Пришлось идти к контрабандистам. У тех были связи с пиратами. Контрабандисты запросили половину. Пиявка, скрипя зубами от злости, жадности и унижения, согласился. И в погоню за негодяем рванули два пиратских корабля. Спасало банду Пиявки только то, что воровской промысел у них уже был налажен, связи с другими бандами имелись. Удалось договориться об отсрочке самых срочных платежей. Пиявка день и ночь мерил шагами тесную каморку воровского притона и мечтал. Вот, сейчас постучат в дверь и грубый голос крикнет, что привели Черепка. И, уж, тогда!..

Черепка не привели. Из двух пиратских кораблей вернулся один. Другой, как в воду канул. Пираты разводили руками, бурь не было, про морских чудищ слышно не было. Единственное, что приходило в голову, это то, что второй корабль таки настиг беглеца, но при взгляде на добычу у пиратов так разыгралась алчность, что плюнули на пиратское братство, да и исчезли с золотишком в тумане ночи. Растворились в просторах моря. Отобрав у Пиявки его кровные денежки. Всё, что он нажил непомерным трудом.

Пиявка сцепил зубы и начал всё заново. На торговцев наложили дополнительный налог. Не королевский, разумеется. Тех, кто не платил, резали. Без жалости. С проституток стали требовать ещё больше. Группа воров и грабителей выходила на работу ежедневно. Точнее, еженощно. Пиявка организовал дополнительную команду, которая специализировалась грабежами путешественников. А путешественники были. Люди, бежавшие от его величества голода, начали потихоньку возвращаться в столицу. В том числе, зажиточные люди. Имеющие за пазухой не только медяшку, но и серебрушку. Нападали и на торговые караваны, если охрана была не чересчур сильна. Организовывались и картёжные притоны. Теперь Пиявка не брезговал ничем.

И, вот, в один из дней, когда он ехал через лес на одно из сборищ, дорогу ему преградил цыганистого вида мужчина. Ничем в общем-то не примечательный. Пеший. В дорожной шляпе с широкими полями, в лакированных сапожках, в поддёвочке. В цветастой рубахе. В мешковатых штанах, подвязанных широким поясом. Совершенно безоружный. Кучерявые волосы, кучерявая борода. Кучерявые волосы на груди. Из примечательного – только дорожный посох с закруглённой вершиной, наподобие тех, с которыми чабаны гоняют свои отары. Посох был резной, тщательно отполирован и… чем-то неуловимым привлекал внимание.

Цыган вытянул вперёд руку с растопыренными пальцами в останавливающем жесте. Пиявка презрительно скривился и достал плеть. И с ужасом увидел, что это не плеть, а змея. Ядовитая. Рука сама поспешно отбросила гадюку и бешено застучало сердце. Конь Пиявки встал как вкопанный. И одеревенел, в прямом смысле этого слова. Пиявка хотел что-то сказать, сам не зная, обругать негодяя или просить помилования, но в горле пересохло так, что даже пискнуть не удалось. А цыган заговорил. Звучным голосом, который, как казалось, сотрясал всё тело и тяжелыми звеньями цепи укладывался прямо в мозгу. Даже теперь, столько лет спустя, Пиявка вспотел, рассказывая об этом.

Цыган сказал, что он чернокнижник. Всемогущий и ужасный. И что его интересует один ребёнок. У женщины по имени Хелена, живущей в третьем доме со стороны торговой площади по улице Рыбников есть ребёнок. Мальчик. Этот ребёнок не должен покинуть окрестности города Конт. И уж, тем более, королевство Касотосто. Ни при каких обстоятельствах. Если такое случится, Пиявку ждёт такая кара, которой даже не придумано имени. Которая заставит содрогнуться всех живых и мёртвых. И посмотрел на Пиявку огненными глазами.

Хотя у Пиявки холодный пот струился по спине, он попытался – нет, не возразить, куда там! – скривить губы в ухмылке. Неизвестно, получилось ли, губы были непослушными и прыгали сами по себе.

- Червяк! – взревел чернокнижник и вспыхнул.

В прямом смысле. Синим огнём. И начал расти. Он стоял совершенно невредимый посреди огня, обжигающего Пиявку на расстоянии тридцати шагов, и беспрерывно рос. Вот его голова стала выше головы Пиявки, так и не сумевшего слезть с одеревеневшего коня, вот он стал выше деревьев… В голове у Пиявки всё помутилось. А чернокнижник протянул к нему пылающую ладонь и внезапно хлопнул по ней другой ладонью. Во все стороны брызнули языки пламени и искры. У Пиявки обгорели брови и усы. Впоследствии выяснилось, что и на голове в волосах остались подпалины. Пиявка потерял сознание и свалился на землю.

Сидящий напротив меня Пиявка судорожно ухватил кружку вина и одним глотком ополовинил её. Хмуро посмотрел на вино и хлопнул кружкой по столу, так, что остатки вина плеснули на пол.

Когда Пиявка пришёл в себя, он валялся на дороге, под ногами верного коня, осторожно переступавшего копытами. Невдалеке валялся кнут. Обычный, ничем не примечательный кнут. Свистели мелкие птички, за которыми с любопытством наблюдала сорока, примериваясь, не схватить ли какую. Дул прохладный ветерок. Пиявка тяжело поднялся, отряхиваясь и обомлел. Чернокнижник всё ещё был здесь, хотя вновь уменьшился до нормальных размеров. Стоял, в виде цыгана, опираясь на свой странный посох. У Пиявки подломились ноги, и он упал на колени. Так и стоял на коленях перед этим кошмаром. А цыган, молча, погрозил ему кулаком и растаял. Медленно растворился в воздухе. Беззвучно. И это было ужасно.