Четыре дня не происходило ничего примечательного. Я ехал не торопясь, раздумывая, что же я скажу эльфам при встрече. По всему выходило, что сказать-то мне им нечего. Ну, допустим, спрошу я их о рукописи, а они просто отвернутся? Значит ли это, что они рукопись брали? Или нет? Ладно, я ничего не спрошу, а сразу начну обвинять в похищении чужого имущества. В смысле, я надеюсь, что они либо начнут утверждать, что это было ничьё имущество, а, значит, косвенно признаются в похищении, либо скажут, что ничего такого у них нет. А если они просто рассмеются мне в лицо? Что это будет значить?

Вначале я часто проверял своё направление пути новым способом, а потом перестал, потому что направление не менялось. Я просто засёк по солнцу, куда надо ехать, туда и ехал, а проверял себя не чаще чем пару раз за день.

Но, новый навык я тренировал. Мне пришло в голову, что аура есть не только у людей, но и вообще у всех живых существ. В ближайшем лесу я попробовал определить место, где сидит заяц, и нашёл его по его образу в голове, довольно успешно. Первого зайца я съел. Потом я повторил опыт, умудрился поймать зайца, повязал ему на лапку цветную нитку и отпустил. Теперь я пытался найти не просто зайца, а конкретного зайца с ниткой. Это было гораздо сложнее. В голове у меня теснился целый рой теней, по форме совпадающих с образом зайца. Но, постепенно они отсеялись, и остался один. Я выследил его, поймал и, с облегчением убедился, что это тот самый заяц с ниткой. Его я тоже впоследствии съел.

После этого я часть времени развлекался тем, что отыскивал зверушек, имеющих какую-то особенность, которые сам и придумывал, белку с пятнышком на спине, перепёлку с разодранным хвостиком, фазана, у которого перья отливали синим цветом… На это у меня ушёл один день. Я убедился, что владею новым навыком сносно, и поехал дальше.

Однажды я попробовал определить направление на Колдуна или на Попугая. Как и ожидалось, направление определить не удалось. Где прятались мои тюремщики, как им удавалось скрыться от всех, мне оставалось непонятным. Когда Попугай, снарядив меня в дорогу, убедился, что я готов тронуться в путь, он просто на мгновение закрыл мне ладонью глаза, а когда убрал ладонь, мы оказались совсем в другом месте.

- Я открою сюда портал и буду ждать тебя на этом самом месте ровно через три месяца, в этот самый час, – как всегда равнодушно сказал Попугай, – и ни секундой дольше. Если в этот момент тебя здесь не будет – я тебя найду.

Он сказал это «я тебя найду» таким тоном, что я поёжился, представив, что будет, когда найдёт. Нет, если уж у меня будет выбор, лучше мне не опаздывать, а если выбора не будет… Всё равно, лучше не опаздывать.

Спалось мне плохо. Удавалось поспать от получаса до часа, а остальное время мучили кошмары. Снова и снова колдун нацеливал на меня палец, и у меня холодели внутренности. Снова и снова мои бывшие товарищи разевали рты в страшном крике невыносимых мучений, но не было слышно ни звука их голоса, только хруст костей, плеск крови и звуки падения на землю искалеченных, перекорёженных тел, у тех, у кого оставались тела. Я просыпался в холодном поту, вскакивал, делал несколько шагов, в попытке сбежать, потом понимал, что это только сон, усаживался у костра и делал ещё попытку задремать. Я понимал, что без сна я обессилю вконец. Приходила дрёма, а с ней приходил кошмар. Я снова вскакивал, и всё повторялось по кругу.

Видимо, та настойка, которой меня ежедневно поили три года подряд, сделала своё дело по укреплению тела, во всяком случае, днём я себя чувствовал достаточно бодро. Я делал все необходимые дела: осёдлывал и расседлывал Паука, охотился и готовил еду, тренировал свои навыки, ехал в направлении к эльфам… а потом опять приходила ночь и с ней ночные кошмары.

На пятый день я увидел рощу. Нет, всякие отдельные рощи, перелески, околки и прочие островки зелени мне встречались до этого во множестве, но такая… Она выделялась из всех окружающих. Зелень была необычайно сочного изумрудного цвета, и стояла стеной, форма рощи составляла правильный круг, деревья выглядели какими-то необычайно ухоженными. Внутри рощи виднелись необыкновенно толстые деревья, неизвестной мне породы. Птицы голосили, как торговки в базарный день. Деловито жужжали пчёлы. Казалось бы, райское местечко, но что-то заставляло насторожиться. Минут двадцать я с опаской приглядывался, прислушивался и принюхивался. Видимо, почувствовав мою тревогу, подо мною нетерпеливо заплясал Паук. Ничего подозрительного, но ощущение неясной опасности не покидало. Тропинка, по которой я ехал, направлялась прямиком в эту рощу. Я закрыл глаза и проверил направление. Прямо. Я вздохнул и тронул коня.

Когда что-то вжикнуло первый раз и толкнуло меня в грудь, я ещё ничего не понял. Мгновением спустя вжикнуло ещё и ещё. Я опустил голову вниз и увидел, как из моей груди торчат три стрелы, всаженные по самые оперения. Я не успел почувствовать боли. Вжикнуло ещё раз, и я увидел ещё одно оперение, прямо напротив сердца. Я хотел что-то сказать, что-то сделать, но не успел, хотел вдохнуть и не смог. И вот тут на меня навалилась страшная боль, неподъёмная тяжесть, в глазах потемнело, и я упал с коня.

Говорят, что перед смертью люди видят свою прошлую жизнь. Мне привиделось опять то же самое. Колдун нацелил в меня страшный палец, взглянул огненными глазами и промолвил:

- Теперь ты!

Я не хотел учиться у Попугая, я подозревал, что меня сделают слепым подручным Колдуна, помогающим ему творить зверства. Но, настойка, которой начали меня поить с первого же дня, не позволяла мне забыть, ни слова, ни жеста учителя. Признаться, Попугай вел уроки мастерски, я часто был настолько поражён и воодушевлён новыми знаниями, что забывал об истинном их назначении и спрашивал, уточнял, поглощал чужие мысли и творил свои. Но ночью я каждый раз вспоминал о том, что мне предстоит и мысленно проклинал всё вокруг. Проклинал и боялся.

Попытаться сбежать я решился не раньше, чем через год. Да, и тогда я был уверен, что меня поймают и казнят. Но, я настолько устал бояться, что мне было уже всё равно. Однажды, когда вступили в силу мои четыре ночных часа, я незаметно выскользнул из домика, тенью прокрался по двору, метнулся к недалёкой рощице и рванул, куда глаза глядят. Я пробежал не больше километра, когда на пути встала ещё одна роща. Я проскочил её и … увидел наш домик. Я ни на шаг не свернул в сторону, но вернулся на то же место. Я повернул вправо и побежал мимо пригорка, под раскидистым орешником, через поле, без дороги. Где-то через километр я увидел пригорок с раскидистым орешником. Я уже понял, что увижу дальше. И действительно, за ним стоял наш домик. Я развернулся кругом, заметил направление по звёздам и побежал в сторону самой яркой звезды. Ни на секунду я не опускал глаз. Я решил, что лучше я сломаю ногу, попав в ямку, или расшибусь, налетев на дерево, или убьюсь, упав в какой-нибудь обрыв, но не сверну с дороги от дома. Я прошёл так с километр, когда решился всё же осмотреться вокруг. Я стоял у крыльца нашего домика. Я поднял голову к небу и увидел, что проклятые звёзды резко поменялись местами, теперь та яркая звезда была не впереди меня, а сзади.

Я хотел заплакать и не смог. Всю отведённую мне ночь я бегал от дома в разные стороны и мечтал, что вдруг – ну, вдруг! – я смогу убежать. Когда, через четыре часа, я в сотый раз вернулся к дому, сзади меня раздался спокойный голос Попугая:

- Любишь утренние прогулки? Ну-ну… Только твоё время прогулок кончилось, начинается время занятий. Пятнадцать минут на умывание, и я тебя здесь жду!

Однажды я решил умереть во время боя на мечах. Учебного боя, разумеется, хотя клинки у нас всегда были заточены по-боевому. Попугай только что отразил мой прямой выпад, отклонился от линии атаки и резко рубанул мечом сверху вниз по дуге. Предполагалось, что я должен развернуться навстречу удару, блокировать его и в свою очередь атаковать. Вместо этого я замер, подставляя себя удару клинком. Бамс! Тяжёлый, боевой меч рубанул меня наискось и… разлетелся мокрыми брызгами. Нет, вы представляете, мгновение назад, этот стальной меч легко выдерживал прямые и косые удары другого стального меча, а теперь рассыпался от удара о плоть! Я медленно распрямился. В руках у Попугая уже сверкал другой клинок, неизвестно откуда взявшийся, а сам Попугай глядел на меня круглыми, равнодушными, птичьими глазами.

- Лениво двигаешься! – только и сказал он.

Я совершенно упал духом. Тогда я сел на землю и демонстративно отбросил меч.

- Я устал! – мрачно заявил я.

- Ты не устал, – возразил Попугай.

- Я устал! – продолжал я упрямиться.

И в тот же миг моё тело словно взорвалось изнутри ударом электрического тока.

- Ты не устал! – повторил Попугай.

- Я устал! – повторил я и сжал зубы.

На этот раз разряд тока был такой, что мне показалось, будто моя кожа задымилась.

- Ты не устал! – равнодушно сказал Попугай, не мигая, глядя на меня.

Я глубоко вздохнул, встал, наклонился за мечом и, не разгибаясь, попытался проткнуть Попугая снизу-вверх. Попугай легко ушёл от удара, развернулся вокруг себя, и схватка пошла дальше своим чередом.

Я понял, что меня ведут на очень, очень коротком поводке, и больше таких глупостей не повторял. Мало того, я стал учиться ещё прилежнее, держа в уме единственную цель: научиться всему, не показывая своих магических способностей и, может быть, на мне поставят крест, как на бесперспективном, а если нет, может, мне удастся всё-таки смыться, используя полученные знания. Главное – не показывать магических способностей! Поэтому, когда однажды Попугай устроил мне проверку, после огненного разрушения в комнате, я не поддался на провокацию.

Попугай устроил мне проверку на выживание. Где-то через месяц, после начала моих занятий с огненными шариками, когда я утром вышел на улицу, я увидел, что вокруг лютая зима. Вчера ещё было лето, а сегодня уже зима. Я не стал удивляться, я ещё и не такого навидался. За мной бодрым шагом вышел Попугай и не менее бодрым голосом скомандовал:

- Курс на север! На расстоянии двух километров будет лес. В этом лесу ты должен выжить два дня. Один. В пять часов утра третьего дня явишься сюда. Вперёд!

Я уже раньше отмечал лаконичность Попугая.

Терять времени не приходилось, мороз пробирал до костей. Я сперва пошёл быстрым шагом, а потом вообще побежал, чтобы согреться, на ходу растирая уши, нос и щёки. Уже на бегу я вспомнил, что при попытке сбежать не мог отойти от дома более чем на километр и мысленно пожал плечами: клетку слегка расширили, да и то, вероятнее всего, только в одну сторону.

Дорога кончилась у самого леса. Дальше пришлось скакать по пояс в снегу. Мне несказанно повезло: вбежав в лес, я сразу заметил огромный сугроб, наметённый возле поваленной валежины. Пару мгновений я стоял и смотрел на сугроб, очень может быть, что это место облюбовал под берлогу медведь. Но, нет, в сугробе не было видно никаких отверстий, не поднимался пар от дыхания. Деваться мне, по-видимому, всё равно было некуда, я пригнулся и полез в сугроб, разгребая снег руками и одновременно утрамбовывая его своим телом. Стало и холодно и мокро, но я всё равно, заставлял себя двигаться, двигаться, двигаться. Примерно за полчаса я оборудовал себе подобие берлоги и постарался согреться.

Попугай учил меня умению управлять своим организмом. Он называл это загадочным словом «йога». Я разогнал кровь, стараясь, чтобы она достигала самой периферии – кончиков пальцев рук и ног, носа и ушей, чтобы согрелась кожа. Конечно, это потребовало выделения организмом дополнительных энергетических затрат. Ещё через полчаса я согрелся, но понял, что два дня без пищи с такими выбросами энергии не выдержу, нужен костёр.

Я выскочил из своей берлоги и быстро-быстро, насколько позволяла обстановка наломал сухих палок с вершины валежины, торчащей из-под сугроба. В берлоге я аккуратно наломал тоненьких веточек и сложил шалашиком. Появилось жгучее желание поджечь костёр пальцем, и тут же по спине пробежал холодок, мне показалось, что за мной очень внимательно наблюдает кто-то незримый. Так что я не стал искушать судьбу: озябшими руками я изо всей мочи лупил кресалом по кремню, высекая снопы искр, потом стоя на карачках аккуратно и нежно раздувал пламя. И ни одним жестом не выдал, что мог бы это сделать магически, легче и быстрее. Потом я проткнул отверстие для выхода дыма, согрелся, как следует, натаскал лапника и улёгся с комфортом. Кто-то на моём месте, вероятно, постарался бы заснуть, но для меня это была бы роскошь. Мне не хотелось вновь будить свои кошмары.

Я сидел и размышлял о разных вещах, которые я узнал в процессе обучения и понимал, что, за исключением Колдуна и Попугая, я самый образованный человек в этом мире. Я знал, что такое микроскоп и что такое телескоп, я знал, что Земля круглая, я знал, как в результате химических реакций из одних веществ появляются другие, я знал физику и математику, психологию и военное дело… Я знал столько, сколько не знал больше ни один из людей, включая самых великих учёных. Любой из них, из учёных, с радостью согласился бы съесть собственную руку, чтобы узнать сотую долю того, что знаю я. И что? Какая от меня польза людям?

Ещё я думал, какая от меня польза Колдуну? То, что он бессмертен, вытекало как-то, само собой. То, что он всемогущ – тоже. И, зачем ему я? Ну, пусть ему потребовался помощник – ведь есть же Попугай! И, зачем им обоим надо, чтобы я мог колдовать?

Два дня я пытался понять, что же происходит со мной на самом деле, но так ничего и не придумал. Порой я забывался в лёгкой дрёме и, иногда мне удавалось немного вздремнуть, но чаще – нет. Костёр в сугробе я поддерживал самый маленький, даже без него в берлоге было тепло. Изредка я всё же выскакивал за веточками, оглядывал окрестности, но за два дня ничего не произошло. Охотиться, без оружия, фактически раздетым, мне и в голову не приходило. Так прошло два дня.

На третий день в половине четвёртого я выскочил из берлоги опустошить мочевой пузырь и сориентироваться по звёздам. Вокруг по-прежнему стояла стужа, и лежал снег. Ровно в четыре часа утра я вылез из сугроба, чтобы тронуться в путь. Зима осталась только вокруг сугроба, а дальше вокруг опять цвело лето. Зеленели трава и деревья, дул тёплый ветерок, стрекотали кузнечики.

Чтоб вы пропали с вашей долбаной магией! – подумал я и побрёл к домику.

Я до сих пор уверен, что это была проверка, буду ли я извлекать огонь магией или нет. Я потом искоса присматривался к Попугаю, пытаясь определить, не расстроен ли он моей «тупостью», но его птичья физиономия, как всегда, ничего не выражала.