Последний вечер перед отъездом мы решили провести тихо и по-семейному — без гостей и лишнего шума, без единого намёка на светские церемонии, которых за последний месяц набралось столько, что хватило бы ещё на несколько лет вперёд.

Марья Ивановна восприняла эту идею как личный вызов и весь день колдовала на кухне с таким остервенением, будто готовила не домашний ужин, а прощальный пир для целой армии перед дальним походом.

По дому плыл запах жареной утки, свежего хлеба и чего-то ещё, приторно-сладкого, — судя по всему, готовился и пирог, причём не один. Я застал её на кухне за странным ритуалом — она пересчитывала пирожки на противне, беззвучно шевеля губами.

— Марья Ивановна, — не удержался я, — вы целую роту готовитесь кормить?

— Вот уж! — с достоинством отозвалась она, не отрываясь от своего занятия. — Кто знает, чем вас там, в этой Поднебесной, кормить будут. Небось, одни лягушачьи лапки да сушёные жуки… Пусть хоть напоследок наедитесь по-человечески.

Спорить с логикой домоправительницы я не рискнул.

За столом в тот вечер собрались все, кто был мне по-настоящему дорог. Отец с матерью, Лена, и — по особому приглашению — Денис, который явился прямо со службы, ещё не до конца стряхнув с себя служебную суровость, но быстро оттаявший в тёплой домашней обстановке.

— Знаете, — сказала Лидия Павловна, когда с горячим было покончено и на столе появился пирог, — я тут вспоминала сегодня, каким Саша вернулся из Швейцарии. Тощий, бледный, с одним чемоданом, но такой решимостью в глазах, которая меня тогда, признаюсь, немного пугала…

— А я его сразу приставил к делу, — вставил Василий с лёгкой усмешкой. — Думал, обломает перья о первую же сложную огранку и остепенится. Как видите, не обломал.

— Год назад над вашим именем ещё посмеивались в некоторых салонах, — сказал Денис, и в его голосе прозвучало нечто похожее на гордость, хотя формально он был лишь будущим зятем, а не членом семьи. — А сегодня Гильдия судит одного из своих Грандмастеров за попытку вас утопить. Забавный поворот, если вдуматься.

— Не забавный, — тихо поправила его Лена. — Заслуженный. Это разные вещи.

За столом на секунду повисла тишина.

— Я хочу сказать спасибо, — произнёс я, обводя взглядом всех собравшихся. — Не буду растекаться мысью по древу, красноречие — не мой конёк. Но без каждого из вас ничего из случившегося за этот год попросту бы не вышло. Отец, ты держал меня в рамках, когда я рвался напролом. Мама, ты вытаскивала красоту даже из самых строгих схем. Лена, ты тащила на себе всё, что не касалось резца и камней, да ещё как тащила. Марья Ивановна кормила всех нас так, что мы вообще не свалились с ног за эти месяцы.

— Уж будьте уверены, — с достоинством подтвердила домоправительница, застывшая у двери с очередным подносом.

— А Денис, — продолжил я, — стал не просто будущим родственником, а человеком, на которого можно положиться в самую скверную минуту. Не всякому так везёт с зятем.

— Не всякому так везёт с шурином, который то и дело впутывает меня в служебные разбирательства, — фыркнул Денис, но по его лицу было видно, что шутка стоила ему усилия — растрогался он куда сильнее, чем хотел показать.

Лена, до того молчавшая, вдруг протянула руку и сжала мою ладонь под столом — коротко, крепко, без единого слова. И этот жест сказал мне больше, чем сказала бы любая длинная речь, на которые сестра, к слову, всегда была куда более щедра, чем я.

А после ужина мы с Денисом вышли на мансарду — вдвоём, без лишних свидетелей, с двумя бокалами коньяка, которые отец выделил нам «на дорожку». Ночной воздух был свежим, пах первой опавшей листвой и близкой сыростью — сентябрь всё же напоминал о себе.

— Ну что, почти шурин, — сказал Денис, устроившись в плетёном кресле, — готов покорять Поднебесную?

— Готов настолько, насколько вообще можно быть готовым к тому, чего никогда не делал, — честно ответил я. — А ты остаёшься держать оборону здесь.

— Остаюсь, — подтвердил Денис. — Буду присматривать за Леной и Лидией Павловной, пока вас с отцом нет. Не то чтобы твоя сестра нуждалась в моей опеке — она бы, пожалуй, и меня самого научила жизни… Но раз уж я всё равно скоро официально стану частью этой семьи, то, полагаю, могу начать исполнять обязанности заранее.

— Буду тебе очень признателен, — сказал я искренне. — Хотя, зная Лену, скорее это она будет присматривать за тобой, а не наоборот.

— Не исключаю и такого развития событий, — усмехнулся Денис, поднимая бокал. — За тебя, Саша. Возвращайся с победой и постарайся хотя бы там не влипнуть в очередную интригу — тут ты, как видно, притягиваешь их с непостижимой регулярностью.

— Постараюсь, — отозвался я, поднимая бокал. — Хотя обещать не берусь. У меня, кажется, к этому какой-то особый талант.

* * *

Ночь перед отъездом прошла в суете — но суете спокойной, деловитой, без нервной лихорадки последних недель.

Штиль приехал ближе к десяти вечера — уточнить последние детали маршрута и сопровождения. Он ехал с нами до самого аэропорта, а дальше, на территории Поднебесной, нас должна была принять особая охрана, выделенная принимающей стороной.

— Всё готово, — коротко доложил он, когда мы закончили сверку списков. — Багаж, документы, охрана в пути — всё по плану. Отдыхайте, Александр Васильевич. Завтра длинный день.

— Спасибо, Штиль, — сказал я. — И, раз уж завтра мы прощаемся на неопределённый срок — спасибо за всё это время. Не самое спокойное, признаю, но, пожалуй, одно из самых важных в моей жизни.

Штиль на мгновение замер, явно не привыкший к подобным словам, потом коротко кивнул.

— Служба такая, — буркнул он и вышел, оставив меня одного в кабинете.

Я подошёл к окну. Петербург за стеклом был тихим, тёмным, с редкими фонарями, отражавшимися в мокрой после недавнего дождя брусчатке. Где-то вдалеке проехал одинокий автомобиль — и снова воцарилась тишина.

Странное чувство — стоять вот так, у окна, зная, что завтра всё это останется позади на долгие месяцы. Дом, в котором прошёл этот безумный год. Мастерская, где родилась «Сингулярность». Улицы, по которым я гонялся за ворами, шпионами и шантажистами.

Я обвёл взглядом кабинет — свой альбом для эскизов на столе, полку с образцами камней, которые я так и не успел рассортировать до конца, старое кресло у камина. Всё это было настолько привычным, настолько своим, что казалось почти неотделимым от меня самого. А завтра предстояло оставить всё это — не насовсем, разумеется, но на срок, который сейчас казался почти бесконечным.

Впереди была страна, о которой я знал лишь по урокам Сюя и прочитанным книгам. Церемонии, о промахах в которых даже думать не хотелось. Испытание, от исхода которого зависело слишком многое — не только моя личная судьба, но и будущее всего Дома, будущее моих отношений с Аллой, само место нашей семьи в новом мире, который мы с таким трудом строили последний год.

Я не боялся — страх был не тем словом. Скорее это было то особое, собранное напряжение, какое чувствует мастер перед самой сложной работой в своей карьере: понимание, что права на ошибку почти нет, но при этом полная уверенность в том, что рука не дрогнет.

Звонок Аллы застал меня уже за полночь, когда я почти собрался ложиться.

Она сидела на том же балконе, что и в прошлый раз, — тёмное неаполитанское небо за спиной, огни залива внизу, тёплый ветер, чуть шевеливший её волосы. Но что-то в её лице сегодня было иначе — не было той лёгкой, поддразнивающей улыбки, к которой я успел привыкнуть.

— Завтра улетаешь, — сказала она вместо приветствия.

— Завтра, — подтвердил я.

Мы помолчали немного — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что некоторые вещи в принципе не нуждаются в словах.

— Помнишь наш последний разговор перед моим отъездом сюда? — наконец, спросила Алла. — Тогда расстояние между нами казалось терпимым. Пара тысяч километров, разница в пару часовых поясов…

— А теперь будет подальше, и разница в добрых полсуток, — договорил я за неё. — Знаю.

— Знаешь, — эхом отозвалась она, и в её голосе прозвучала грусть, которую я так не любил слышать в её голосе, но которую, увы, ничем не мог сейчас развеять.

Я смотрел на неё через экран и думал о том, как несправедливо устроен мир: чтобы завоевать право быть рядом с человеком, приходится сначала уехать от него как можно дальше. Впрочем, жаловаться на устройство мира — занятие столь же бесполезное, сколь и утомительное, а у меня и без того выдался длинный день.

— Я не буду обещать тебе того, что не в моей власти, — сказал я тихо. — Не буду обещать, что каждый день смогу звонить, или что вернусь ровно через два месяца день в день, или что там, в Поднебесной, не случится ничего непредвиденного. Слишком много всего зависит не от меня одного.

— Знаю, — снова сказала Алла. — Я не за обещаниями звоню, Саша. Мне просто хотелось увидеть твоё лицо перед тем, как ты исчезнешь на другом конце света на неопределённый срок.

— Оно перед тобой, — заметил я с лёгкой, вымученной улыбкой. — Пользуйся, пока дают.

Она тихо засмеялась, хотя смех вышел невесёлым.

— Я буду ждать, — сказала она серьёзно. — Столько, сколько понадобится. Это единственное обещание, которое я вправе давать, и я его даю.

— А я вернусь, — сказал я так же серьёзно. — С тем, с чем должен вернуться. И тогда мы, наконец, перестанем разговаривать через экран за тысячи вёрст друг от друга.

Мы ещё немного помолчали, но тут кто-то окликнул Аллу. Девушка встрепенулась.

— Мне пора, зовут…

— Спокойной ночи, Алла, — сказал я. — Точнее, доброго утра — у тебя ведь скоро рассвет.

— Счастливого пути, Саша, — отозвалась она. — Возвращайся.

* * *

Утро нашего отъезда выдалось ясным — редкий петербургский подарок, словно город решил проводить нас достойно. И хотя сентябрь не баловал тёплыми и сухими деньками, сегодня на удивление распогодилось.

В аэропорту собралась вся семья — мать то и дело поправляла шарф на шее отца, хотя тот явно чувствовал себя вполне комфортно и без её забот. Лена держалась бодро, но я заметил, как у неё подрагивали губы, когда она в очередной раз проверяла список наших документов, лишь бы не смотреть мне прямо в глаза.

— Билеты, паспорта, разрешения на вывоз рабочих инструментов, — бормотала она, перебирая папку в третий раз за последние десять минут. — Саша, ты точно всё взял? А контактные данные посольства? А аварийный резерв на случай непредвиденных расходов? А…

— Лена, — мягко перебил я, — у меня всё есть. Ты сама лично проверяла этот список ещё вчера вечером, помнишь? Дважды.

— Значит, проверю снова, — упрямо заявила сестра, но по её голосу было слышно, что дело было совсем не в документах.

Денис тоже приехал проводить нас лично, несмотря на службу, — коротко обнял меня на прощание, крепко пожал руку отцу.

— Береги себя, Саша, — сказал он. — И, если что, знай — мы здесь всех на уши поднимем, если китайцы откажутся вас возвращать. Подозреваю, ради вас мы даже объявим им войну.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — усмехнулся отец.

У выхода из зоны отправления нас поджидал господин Сюй — опрятный до невозможности, с неизменной кожаной папкой под мышкой, готовый сопровождать нас через все тонкости предстоящих церемоний.

— Александр Васильевич, Василий Фридрихович, — сказал он с лёгким поклоном. — Рад, что настал момент применить наши уроки на практике. Счастлив быть вашим сопровождающим на протяжении вашей поездки. И обещаю, скучать вам не придётся.

— Не сомневаюсь, — отозвался я, вспоминая бесконечные вечера с разговорами о числах, цветах, символике и этикете.

— И, Александр Васильевич, — добавил Сюй чуть тише, наклонившись ближе, — помните: в Поднебесной терпение ценится выше спешки. Вам это пригодится куда больше, чем знание придворного этикета.

Прощание вышло тёплым, но недолгим — затягивать такие моменты не любил никто из нас. Объятия, последние напутствия, у Лидии Павловны предательски заблестели глаза, но она справилась, не дав волю слезам на публике.

— Возвращайтесь оба, — сказала она напоследок, обнимая нас с отцом разом. — Целыми и невредимыми. Остальное я как-нибудь переживу.

Я оглянулся напоследок, уже у самого выхода на посадку, — на маленькую группу людей, остающихся позади: мать, прижавшаяся к плечу дочери, Лена с непривычно серьёзным лицом и голубым бриллиантом на пальце, Денис, стоявший чуть в стороне, но державший Лену за руку. Теперь он будет её опорой, и я знал, что друг не подведёт.

Дом, который мы отстроили заново из руин. Сестра, нашедшая своё счастье. Алла, ждущая где-то за тысячи вёрст, у тёплого моря, под чужим южным небом…

Год назад я вернулся в этот город никем — молодым мастером из семьи с сомнительной репутацией, увязшей в долгах и подозрениях. А теперь я улетал из него человеком, чьё имя произносили с уважением при двух императорских дворах, чья сестра обручена с сыном графа и чей заказчик готовил показ в Париже.

Путь пройден немалый. Но, судя по тому, с какой регулярностью жизнь подкидывала мне новые сюрпризы за последний год, останавливаться на достигнутом было бы верхом легкомыслия.

Я развернулся и шагнул в сторону таможенного контроля вслед за отцом.

* * *

Самолёт набрал высоту, и я, воспользовавшись затишьем, решил размять ноги и добраться до хвостовой части салона. Отец дремал в соседнем кресле, устав от волнений последних дней сильнее, чем показывал, а за иллюминатором тянулась плотная пелена облаков, скрывавшая от глаз всё, что осталось внизу, — Петербург, семью, привычную жизнь.

Возвращаясь к своему месту по узкому проходу, я почувствовал, как кто-то легко коснулся моего локтя, и обернулся.

Рядом со мной стоял неприметный человек лет сорока — среднего роста, в самом обычном сером дорожном костюме, и с лицом, что не запоминаются, даже если смотреть на них в упор. Лицо это было каким-то удивительно нейтральным, словно специально созданным для того, чтобы не оставлять следа в памяти. Никаких особых черт и примет.

— Александр Васильевич, — сказал он тихо, так, чтобы услышал только я, — прошу простить за беспокойство. Не могли бы вы уделить мне пару минут?

Я напрягся, машинально прикидывая расстояние до отца и до ближайшей стюардессы. Плохое место для разговора — деваться из самолёта, случись что, было решительно некуда, и это ощущение отсутствия путей отступления неприятно кольнуло где-то под рёбрами.

— С кем имею честь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Считайте, что я просто ваш попутчик, — сказал незнакомец с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой. — Сопровождаю вас и Василия Фридриховича по поручению одного нашего общего знакомого. Из Особой канцелярии.

Я замер.

— Дмитрий Сергеевич просил передать привет и наилучшие пожелания, — продолжил он всё так же негромко, — и сказать, что пришло время для одного давнего разговора. Не могли бы мы отойти туда, где не будет лишних ушей?

Крылов, ну кто же ещё.

Значит, время платить по старому долгу настало раньше, чем я думал — и явно не в самый удобный момент, когда я находился на высоте десяти тысяч метров над землёй, без всякой возможности отказаться или сбежать.

Впрочем, чего-то подобного стоило ожидать. Дмитрий Сергеевич никогда не отличался привычкой напоминать о себе в удобное для собеседника время — скорее наоборот, судя по нашему знакомству, он предпочитал моменты, когда собеседник меньше всего готов к серьёзным разговорам.

— Что ж, — сказал я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. — Я вас слушаю.

Дорогие читатели!

Восьмой том истории о Фаберже завершён.

Благодарю вас за внимание к этой книге и надеюсь, что история вам понравилась.

Девятый том уже ждёт вас здесь: https://author.today/work/620991

Если вам понравилась эта книга, пожалуйста, поставьте ей лайк и поделитесь мнением в комментариях. Ваша обратная связь очень меня радует!