Доктор закончил осмотр, вытер ногу Страдивари от геля салфеткой и отошёл подальше, продолжая рассматривать на экране узи-аппарата результат исследования. Я не находила себе места. Вышагивала по проходу конюшни взад и вперёд, пытаясь долго не задерживать взгляд на своём боевом партнёре. При виде его поникшей головы на глаза у меня наворачивались слёзы.

Ветеринар развернул монитор так, чтобы я могла увидеть травму на экране. По правде говоря, он мог этого не делать. Я ничего не понимала в той мешанине, что открылась взгляду.

– Вот здесь, – мужчина ткнул непишущим концом ручки в чёрное пятно среди шума из белых линий, – надрыв поверхностного сгибателя.

Я бездумно кивнула. В груди стало тяжело. Доктор нажал несколько кнопок на аппарате, и картинка сменилась, хотя мало чем отличалась от предыдущей. Он ткнул в другое небольшое чёрное пятно:

– А вот здесь – надрыв глубокого сгибателя.

Я снова кивнула. Глаза защипало, а щёки начали пылать. Тяжесть в груди стала невыносимой. Стараясь говорить ровно, я спросила:

– Надолго придётся с работы снять?

Доктор распечатал мне эти две страшные и абсолютно непонятные картинки:

– Минимум полгода. Если хочешь, чтобы конь потом выносил спортивные нагрузки, нельзя торопиться. В противном случае сухожилие зарастёт плохо, и травмы будут повторяться.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и приказала себе не плакать:

– Ему очень больно?

Ветеринар, заметив мою реакцию, закрыл узи-аппарат и мягко ответил:

– Если не бегать рысью и галопом, то не больно.

Вздох облегчения сорвался с моих губ.

Доктор улыбнулся и почти по-отечески продолжил:

– Всё будет хорошо, если соблюдать рекомендации по лечению. Я распишу их подробно. По любым вопросам – звоните.

* * *

В лечении не было ничего сложного, но оно занимало много времени. Страдивари необходимо было два раза в день по часу шагать в руках[5] и обливать ногу ледяной водой ещё полчаса. Мне пришлось пересмотреть свой график, чтобы успевать на конюшню до уроков, а затем и после, ведь между шаганиями должно было пройти несколько часов. Такой ритм жизни отнимал много сил, но хуже всего было не это.

Каждый раз, когда я приходила на конюшню и смотрела за тем, как остальные седлают лошадей на тренировку, как после обсуждают удачные моменты или, наоборот, ошибки, мне хотелось плакать. Я чувствовала, как мечта, что росла вместе со мной с детства, превращается в полупрозрачный призрак, который вот-вот исчезнет.

Страдивари будто бы перенял моё настроение и выходил из денника[6] не в духе: закладывал уши, норовил укусить проходящих мимо, недовольно обмахивался хвостом, хотя за окном прохладой разливался октябрь и мух не было. Я убеждала себя, что конь просто злится из-за того, что ему не дают бегать, а не из-за боли в ноге.

Я то и дело возвращалась мыслями в тот роковой день и корила себя за то, что не осталась на погрузку. Что толку от первого закона Ньютона, если мой конь хромает? Разве это знание поможет мне вылечить его быстрее? В какой-то момент я начала сердиться на маму, потому что именно она настояла, чтобы я вернулась на уроки; затем на нашего коневозчика – что он не выбрал другого, более ровного и сухого места для трапа; потом на тренера – за то, что она не проконтролировала это. Поиск виноватых занимал все мои мысли и пожирал изнутри. Но правда была проста: случайности, пусть и нехорошие, происходили и происходят каждый день. И одна из них произошла со мной.

Когда я поливала Страдивари ногу из шланга в мойке, периодически поглядывая на часы, заглянула Марина – ещё одна ученица Елены Михайловны – и попросила помыть оголовье[7]. Я с тоской проводила взглядом блестящее железо, с помощью которого управляют лошадью. Всё покрытое пеной от сахара и слюней.

Когда-то в интервью с известным спортсменом по выездке я прочла: «Всадник без лошади перестаёт быть всадником». Эта мысль тогда пробежала мимо меня, на тот момент она была неважна, я с жадностью вчитывалась в нюансы тренинга лошади и подбора амуниции, но сейчас… Сейчас я в полной мере осознала, что больше не являюсь всадницей, ведь в седле не сидела с тех самых стартов.

Раздалась трель – сработал таймер, я на автомате выключила воду и поставила коня в денник. Он тут же принялся жевать ароматное сено. Я подняла глаза на часы, висевшие над входом в раздевалку: четыре ровно – время моей тренировки. Вот только заниматься больше не на ком. Я до боли прикусила нижнюю губу, чтобы не заплакать, и пошла в манеж. Зачем? Я не знала. Просто шла по привычному маршруту.

Пока я поднималась по лестнице на самый последний ряд трибуны, слышала, как позади звучали команды тренеров, и прокручивала в голове, как бы мы со Страдивари их выполнили. Устроившись в самом углу на холодном пластиковом сиденье, я упёрла невидящий взор в центр манежа. По площадке в разных направлениях скакали лошади, но я не замечала, каким именно аллюром. В груди обжигающей смесью бурлили грусть, отчаяние и страх за спортивное будущее, как вдруг я услышала знакомый голос Елены Михайловны:

– Ярослав, спокойнее! Он прекрасно ощущает и более лёгкие команды.

В этот момент сердце пронзила ядовитая ревность, и она победила все остальные чувства: «В моё время! С моим тренером! Что это за Ярослав такой?!»

Было глупо ожидать, что из-за травмы моего коня Елена Михайловна станет сидеть без дела, но увидеть её с другим учеником я оказалась совсем не готова. Заметив её стройную фигуру в синей куртке с надписью «Россия», я сильно удивилась. Елена Михайловна была совсем на себя не похожа: всегда спокойная, строгая и решительная, сейчас она выглядела растерянной и взволнованной. Её лицо покраснело от крика, и она судорожно перемещалась вдоль бортика.

Я не знала, кто её новый ученик, но сразу невзлюбила его. Кем надо быть, чтобы довести моего тренера до такого состояния? Слетев по лестнице, я встала вплотную к ограждению и принялась выискивать среди множества знакомых лиц незнакомое – Ярослава, а заодно и новую лошадь. И нашла.

У дальней стенки, высоко поднимая ноги и грациозно изогнув шею, бежал великолепный гнедой конь. Среди остальных он выделялся длинными, тонкими ногами, хорошо разработанной мускулатурой и настолько холёной блестящей шерстью, что слепило глаза.

Я открыла рот и замерла. «На таком можно и олимпиаду выиграть», – пронеслось в голове. Я с трудом оторвала взгляд от красивейшего животного и посмотрела на всадника. Ярослав был высоким, подтянутым юношей с идеально прямой спиной и отличной спортивной посадкой. Такой отличной, что, кроме ревности, я испытала вдруг жгучую зависть. Но она тут же улетучилась, стоило парню со всей силы дёрнуть поводья. Конь возмутился, открыл рот и резко вкопался.

«Что он делает? Зачем так грубо?» В унисон моим мыслям раздался охрипший голос Елены Михайловны:

– Нет. Так ты ничего не добьёшься! Повтори с более мягкой одержкой – и закончим на этом. Мне нужно подумать, какими упражнениями мы улучшим твою езду.

Лицо Ярослава не выражало ничего, оно будто застыло каменной маской. Юноша просто выполнил указания тренера, повторив переход чуть мягче. Создавалось впечатление, что ему нет дела до того, стало лучше или нет.

Тренироваться на таком коне и так наплевательски относиться к делу! От негодования я вцепилась в деревянный край бортика с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Тем временем Ярослав ускакал в дальний конец манежа, видимо не желая лишний раз попадаться тренеру на глаза. Я не выдержала и подошла к Елене Михайловне.

– Здравствуйте. А кто это? – мой голос чуть дрожал из-за переполнявших меня эмоций, когда я кивнула в сторону юноши.

Тренер развернулась ко мне, и её взгляд смягчился. Она улыбнулась краешком губ, но выглядела так же растерянно:

– Ярослав Канунников, мой новый ученик.

Фамилия показалась мне смутно знакомой. Я начала вспоминать, где могла её слышать. Елена Михайловна всё это время внимательно следила за мной. Наконец я откопала в закромах памяти нужную информацию и ахнула:

– Тот самый Канунников?!

Тренер кивнула.