Пассажирский поезд неторопливо следовал из Марселя в Париж, периодически делая остановки, цепляя и отцепляя вагоны с солдатами и провиантом по мере необходимости. Надо сказать, что даже пережив крушение, иррационального страха перед поездами я не испытывал, хотя многие на моем месте после подобного испытания предпочли бы иное средство передвижения.

Всех своих людей я оставил в Марселе, поручив им до моего возвращения выполнить поручения касательно машины и поисков подходящего дома. Особых проблем я не предвидел. Корсиканцы притихли, Делакруа убыла в Париж, Казак за решеткой, все обвинения с меня сняты. Давно на моей душе не было так спокойно. Еще бы историю с наследством разрешить лучшим образом и можно будет вплотную заняться главным делом моей новой жизни.

Я взял с собой только поручика Яновского, приведя его перед поездкой в человеческий вид. Для начала предоставил ему возможность нормально помыться и побриться. Потом вручил некоторую сумму денег и назвал места, где он может купить себе приличный готовый костюм.

Он пытался было сопротивляться, опять заговорил про подачки и чувство гордости офицера, но я живо пресек всяческие пререкания, заявив, что нанимаю его, а деньги — это аванс. Так что ни о каких подачках и речи идти не стоит. Но если он не желает, то…

Поручик желал. Он достаточное время скитался по Франции, чтобы понять — нужно держаться за своих. К тому же он горел желанием разобраться с Соколовым, переживая гибель Нарбута даже сильнее, чем я.

Вообще, Яновский мне нравился. Был он человеком честным и открытым. Иногда это ему мешало в жизни, потому как он мог высказать в лицо более старшего по званию или положению все, что думал. А выходило это, разумеется, ему же боком…

Но в моем лице он обрел сразу все, чего желал. Я всегда был готов выслушать его мнение, щедро платил и цели наши совпадали.

И хотя мы быстро подружились, о субординации Константин Львович не забывал ни на минуту.

Впрочем, это не мешало нам коротать долгую дорогу до Парижа за бутылочкой коньяка и легкой закуской.

Яновский обладал одной замечательной особенностью, делавшей его идеальным собутыльником, — по нему совершенно нельзя было определить, сколько именно он выпил. Поручик оставался тактичен и корректен, любезен и спокоен даже после пары бутылок, принятых на грудь.

Еще прежде в полку в офицерском клубе князь Гагарин приметил это его свойство и весьма уважал поручика за редкое умение пить красиво.

Так что сейчас мы неспешно, за размеренной беседой постепенно приканчивали первую бутылку марочного коньяка «Хеннесси», а в дорожном саквояже лежали еще две, дожидаясь своего часа. Я выложил за них просто-таки баснословную сумму, но коньяк оказался вполне достойным, и я ни о чем не жалел.

Наш поезд был современного образца, двери купе которого выходили в общий коридор, а не сразу на перрон. Вагон 1-го класса предусматривал многие удобства, но, к сожалению, туалеты здесь были общие, расположенные в торцах вагона.

Через некоторое время мне понадобилось выйти по нужде. Чуть пошатываясь, я побрел по плохо освещенному коридору в сторону движения поезда. Проходя мимо приоткрытой двери в одно из купе, я заметил плотного человека лет пятидесяти. Он стоял у окна спиной ко мне и смотрел на проносящиеся мимо пейзажи, а рядом с ним на столике лежал черный портфель. Я даже вспомнил его имя — случайно услышал при посадке — месье Дюваль. Странно только, что он был единственным пассажиром своего купе номер пять. Но, как видно, не ему одному так повезло — вагон был полупустым, в этот раз солдат к нам не подсадили, и все ехали согласно купленным билетам.

Я прошел мимо и тут же услышал разговор на повышенных тонах из следующего купе. А вот с этими людьми я уже успел познакомиться. Капитан французской армии Ламбер — инвалид, потерявший ногу на фронте, но при этом не впавший в отчаяние, все еще крепкий и подтянутый. И его супруга — само совершенство. Молодая девушка лет двадцати, невероятно, просто ангельски красивая. Изабель.

Мы с капитаном еще на перроне быстро нашли общий язык. Оба военные, оба участвовали в кампаниях — нам было, что обсудить. А Изабель… она со скучающим видом смотрела в небо, словно надеясь найти там хоть что-то занимательное.

Теперь же они явно ссорились, точнее, капитан что-то громко выговаривал своей жене, но вслушиваться я не посчитал нужным. Чужие семейные скандалы меня, к счастью, не касались.

В крайнем купе — самом ближнем к двери в тамбур — тоже слышался приглушенный голос. Кажется, там обитала старушка, и теперь она сама себе читала вслух перед сном. Звали ее мадам Боннар, если не ошибаюсь. Я видел ее лишь мельком — седая, в траурном платье до пят, с темной вуалью на лице, она величественно проплыла в свое купе, держа в руке небольшой чемоданчик, а проводник, следовавший прямо за ней, тащил остальные ее вещи. Старуха зашла в купе и сразу же в нем заперлась.

Остальные купе временно пустовали по неизвестной мне причине. Возможно, на следующей станции к нам в вагон посадят новых пассажиров.

Я открыл дверь, вышел в тамбур и наткнулся на человека, которого прежде не видел. Молодой, невысокий, одетый в черное пальто, он мельком взглянул на меня и тут же отвернулся. Лица его я не разглядел, но заметил сигарету в его руке, а воздух в тамбуре буквально загустел от дыма. Судя по всему, мужчина стоял тут довольно долго и выкурил уже не одну сигарету.

— Прошу меня простить, — кивнул я, но ответа не получил.

Пожав плечами, я открыл дверь Cabinet de Toilette и попал в поистине удивительное место.

Стены внутри кабинки были обшиты одной из самых влагостойких, но при этом дорогих пород дерева — полированного дуба, покрытого несколькими слоями яхтенного лака. Пол оказался выстлан метлахской керамической плиткой со сложным геометрическим узором, поверх которой был уложен плотный шерстяной ковер — чтобы ноги гостей не мерзли. Узкое матовое вертикальное окно было покрыто алмазной гравировкой с растительным орнаментом. Раковина из тяжелого английского фарфора была вмонтирована в массивную столешницу из натурального мрамора. Нажатием специальных латунных педалей можно было пустить из крана как холодную, так и горячую воду. Последнее было истинной гордостью вагонов 1-го класса! Вода подогревалась через паровой контур паровоза.

И наконец то устройство, ради которого я сюда и явился. Чашеобразный фаянсовый унитаз с тяжелой крышкой из такого же лакированного дерева, что и стенные панели. Педаль внизу позволяла привести в действие механизм — на дне чаши открывалась заслонка, из верхнего бака подавался напор воды, и все содержимое чаши под грохот колес и свист ветра мгновенно оказывалось внизу на рельсах.

Избавившись от избытков жидкости в организме, я вновь вышел в тамбур, но давешнего курильщика там уже не застал.

Проходя по пустому коридору, освещенному приглушенным светом, я заметил, что дверь в купе Дюваля уже заперта. И в тот же момент я услышал приглушенный звук — словно кто-то резко дернул штору или на пол упало нечто тяжелое.

Других звуков не раздавалось. Тишина. Только равномерный перестук колес.

Я вернулся в свое купе в некотором сомнении. Яновский развалился на полке, чуть приоткрыв окно. Холодный воздух проникал внутрь, освежая разгоряченные лица и обладая отрезвляющим эффектом.

— Послушайте, Константин Львович… я могу ошибаться, но кажется, в пятом купе что-то не так…

Яновский, еще мгновение назад полностью расслабленный, тут же поднялся на ноги. В руке его каким-то чудом оказался револьвер, а вид у Яновского был собранный и деловой.

— Проверим? — предложил он.

Признаться, я был в чуть более худшей форме, но оружие брать с собой не стал — вдруг просто показалось. Мы оба вывалились в коридор и прошли до купе номер пять.

Странно, но дверь в него была вновь слегка приоткрыта.

Яновский распахнул ее настежь и мы вошли внутрь.

В купе царила полутьма, но тело месье Дюваля легко можно было разглядеть. Он лежал на полу в луже крови. Горло перерезано чем-то очень острым, скорее всего тонким хирургическим скальпелем — я насмотрелся разных ран и легко смог это определить. Его убили хладнокровно, причем сделали это быстро и умело, умудрившись справиться за короткое время, пока я находился в Cabinet de Toilette.

Портфель Дюваля валялся на полу, бумаги были разбросаны. А еще среди них валялась небольшая шкатулка из черного дерева, инкрустированная перламутром. Она была открыта и пуста. Я заметил на бархатной обивке три глубокие вмятины.

— Кажется, прежде здесь находились некие предметы, — указал я на шкатулку.

— Камни? — догадался поручик.

— Скорее всего. И довольно крупные.

— И наверняка ценные, — Яновский поднял пару бумаг с пола и вгляделся в них. — Тут отчет о работе алмазного прииска…

— Вот мы и выяснили, что за камни находились в шкатулке. Если алмазы были настолько крупными, как это можно предположить по вмятинам, то они стоят кучу денег…

— Причина убийства совершенно ясна, — согласился поручик. — Теперь нам осталось лишь отыскать самого убийцу…

— Нет, с нас довольно. Возвращаемся в свое купе! — приказал я. — Мы здесь чужие. Проблемы с полицией нам ни к чему!

— Но тело еще теплое, его убили буквально только что… — попытался возразить Яновский.

— Назад в купе, поручик!

И все же перед выходом он прихватил еще несколько бумаг с пола, а я не стал этому препятствовать.

В свое купе мы вернулись почти трезвыми и весьма озадаченными.

— Что делать будем, Николай Владимирович? — первым делом спросил поручик, тщательно изучая бумаги. — Надо бы вызвать проводника, рассказать ему об убийстве, пусть даст сигнал начальнику поезда, а тот на следующей станции сообщит об инциденте. Все выходы из вагонов перекроют жандармы, и преступник будет схвачен!

Признаться, встречи с жандармами мне чертовски надоели. Я не знал месье Дюваля и разбираться в его убийстве не хотел. И все же мы одним своим присутствием в вагоне стали свидетелями преступления, и контакта с полицией было не избежать.

— Давайте немного подумаем, поручик. Когда я шел по коридору, дверь в купе убитого была приоткрыта. Любой мог войти туда в тот момент и совершить преступление.

— Это раз! — загнул указательный палец Яновский.

— Вот вам и два — я отсутствовал всего пять-шесть минут и за это время Дюваля уже успели зарезать. Значит, убийца — человек опытный и умелый. Вероятно, мужчина. Хотя полоснуть скальпелем по горлу могла и женщина с крепкими нервами.

— Вряд ли это могла быть старушка, — прикинул Яновский. — А помимо нее в вагоне лишь этот напыщенный французский капитан и его красавица-жена. Ох, я бы за ней приударил… горячая особа!

— Не забывайте, поручик, она замужем и ее муж — герой войны, можно сказать наш боевой товарищ.

— Вы правы, князь! — разочарованно выдохнул Яновский. — Но как она хороша, чертовка! Изысканная, с точеной фигуркой… и глазками так и стреляла!

Передо мной встал выбор: вмешаться или попросту сделать вид, что мы тут не при чем.

Рано или поздно труп обнаружат и тогда беседа с полицией неизбежна. И двое русских, к тому же бывших военных, вызовут основные подозрения. И никакая хвалебная статья в журнале меня не спасет. Как минимум, закроют в камере до окончания предварительных разбирательств. Мне же задержки были ни к чему. Мадам Делакруа — особа весьма деятельная, и оставлять ее без присмотра было не в моих интересах.

— Хорошо, поручик, уговорили, — тяжело вздохнул я, — мы отыщем убийцу и сдадим его прямо в руки полиции… если, конечно, он уже не соскочил с поезда…

Глаза Яновского засверкали азартом, словно у охотничьего пса в ожидании погони за диким зверем.

Я еще раз вздохнул и сообщил:

— Я видел подозрительного человека в тамбуре, он курил и прятал от меня свое лицо.

— То есть у нас есть подозреваемый? — обрадовался поручик.

— Получается, есть, — пожал я плечами.

— Тогда чего мы ждем?

Мы вновь вышли в коридор. В купе убитого мы заглядывать не стали, сразу пройдя дальше до самого тамбура.

Там на полу валялось черное пальто, а окно было разбито.

— Вот так номер… — озадаченно протянул Яновский. — Неужели, выпрыгнул?

Я наклонился, поднял пальто и проверил карманы. В левом нашлась пачка сигарет «Caporal», а в правом клочок бумаги.

Записка?

Развернув ее, я увидел, что написана она на русском языке.

«В Париже товар сдавать на рю де Риволи».

Коротко и лаконично, но почему на русском? Получается, тот мужчина в тамбуре был русским? Или же… кто-то специально написал записку по-русски и оставил ее в кармане брошенного пальто, чтобы подозрение пало на подданных Российской Империи, то есть на нас с поручиком!..

— Идите со мной, — приказал я, — и держите ваш револьвер наготове!

Дойдя до купе капитана Ламбера, я требовательно постучался. Дверь открыли почти сразу. Изабель, одетая в простое шелковое синее платье, взволнованно спросила:

— Что-то случилось, месье?

Мельком глянув за ее плечо, я увидел сидящего капитана. Протез его был снят и прислонен к дивану.

— Случилось, — кивнул я. — Вы не видели в вагоне никого постороннего?

— Был один странный человек, — чуть задумавшись, ответила девушка. — Он постоянно курил в тамбуре…

— Прошу, оставайтесь в своем купе. Возможно, преступник все еще находится в вагоне! Поручик, проверьте остальные купе!

Яновский быстро прошел по коридору, заглядывая в каждое купе. Все они были пусты, кроме самого крайнего, где ехала мадам Боннар.

Поручик громко постучал в их дверь, но ответа не дождался.

— Ломайте!

Яновский отошел к окну — места для разгона было не очень много — а потом плечом со всего маха впечатался в дверь, с первого раза сумев выбить замок.

Я первым заглянул внутрь.

Купе было совершенно пустым. Старухи там не было. Только на столике лежала позабытая вуаль и стоял миниатюрный граммофон. Пластинка на нем уже закончила играть, но все еще крутилась, а из рупора шел ритмичный, слегка гипнотический треск:

— Ш-ш-ш-клик… ш-ш-ш-клик… ш-ш-ш…

Я подошел к столику и передвинул иглу на начало пластинки.

Раздался негромкий, но выразительный голос, начавший декларировать:

— Ворона где-то сыра кусок нашла,

И на дуб села.

Села, да позавтракать еще не успела…

Ба! Да это же басня Лафонтена! Вот что я слышал, проходя мимо купе в прошлый раз! Значит, в тот момент в купе могло уже никого не быть. Интересная история!

Но заряд патефона не позволил бы пластинке играть весь вечер…

Ха! Все просто, передо мной был интересный гибрид — патефон-будильник — гений инженерной мысли этих лет. Систему можно было «запрограммировать» на любой час, заведя две пружины, и когда часовая стрелка доходила до нужной отметки, основная пружина раскручивала диск и запускала пластинку.

Получается, кто-то заранее все установил на нужное время, имитируя присутствие человека в купе.

— Может, лучше все же кликнуть проводника? — предложил Яновский, который тоже ничего не понимал.

Я не ответил, проверив шкаф в купе мадам Боннар. Черное траурное платье аккуратно висело на плечиках. Внизу стояло два чемодана, которые принес проводник. Я заглянул в каждый — оба были пусты. Больше в шкафу ничего не было.

— Обратите внимание, поручик, — указал я, оглядевшись. — Окно приоткрыто!

— И что это значит?

— А дверь была заперта изнутри. Посмотрите на задвижку! Вы ее выломали своим ударом.

— Вы хотите сказать…

— Да, старуха или та, кто себя за нее выдавал, выбралась из купе через окно. Поглядите, здесь на подоконнике немного сажи снаружи… угадывается след женской туфельки. Изящная ножка, миниатюрная! Помнится, вы совсем недавно восхищались некоей мадам и ее хрупкой грациозностью?..

— Хотите сказать, — догадался Яновский, — что это…

— Сейчас и проверим, — в третий раз за вечер тяжело вздохнул я. Ох, как же не хотелось влезать в эту историю, но записка на русском не оставляла мне выбора…

Мы вернулись к купе Ламберов, из которого выглядывал встревоженный капитан с пистолетом в руке. Протез уже вновь был пристегнут к его ноге.

— Можете объяснить, что здесь происходит? — потребовал он.

Я кивнул поручику и тот сразу все понял. Резким движением он выбил оружие из рук капитана и толкнул того вглубь купе, и тут же ринулся следом, навалившись на Ламбера, как давеча на дверь, и впечатав его в диван. Сам же сел сверху с видом победителя. Капитан пытался сопротивляться, но Яновский был существенно сильнее и массивнее, и Ламбер ничего не мог с этим поделать.

Изабель завизжала так, что у меня заложило уши.

Подобрав пистолет, я сунул его в карман и сказал:

— Можете кричать хоть до утра, вас никто не услышит.

Девушка замолчала, испуганно сжавшись в углу дивана.

— Что все это значит? — прохрипел Ламбер, уже не пытаясь скинуть Яновского.

— Всего лишь хотим разоблачить преступника, — пояснил я.

После чего подошел к диванчику, схватил капитана за протез и с силой дернул его на себя. Шнуровка порвалась и деревяшка оказалась у меня в руках.

Покрутив ее, я углядел зазор, надавил на него пальцем и мне открылся полый тайник, в котором лежали довольно крупные на вид предметы, завернутые в тряпицу.

Я вытащил тряпицу и развернул ее.

— А вот и наши алмазы, поручик! — кивнул я на три прекрасных неограненных камня.

— Прекрасно, князь!

Яновский перевернул Ламбера лицом вниз и начал связывать ему руки за спиной кожаным ремнем, который он только что снял с самого капитана.

— Замрите на месте! Иначе стреляю!

Изабель, о которой все на время позабыли, стояла, вытянувшись как струна. В ее руке лежал небольшой дамский револьвер, нацеленный прямо мне в грудь.

— Стрелять я умею, поверьте!

— Я вам верю, мадам, — серьезно кивнул я. — Более того, не сомневаюсь в вашей хладнокровности и способности убивать. Хотите расскажу, как было дело?

— Извольте!

— Каким-то образом вы и ваш супруг узнали, что месье Дюваль везет при себе три ценных камня, стоимость которых весьма высока. Разумеется, вы решили завладеть ими. Однако подобраться к Дювалю до его посадки в поезд возможности не было. Оставался лишь вариант отправиться вместе с ним и попытаться похитить камни прямо в поезде. Но как это сделать на полном ходу? Тогда вы и придумали замечательную комбинацию с переодеваниями. Выкупив два купе в том же вагоне, в котором следовал Дюваль, для начала вы переоделись в старуху, прошли в ее купе, переоделись в свое платье, зарядили граммофон на нужный час и вылезли через окно на техническую сторону, где вас никто не видел. Расчет был верным: даму в трауре никто не стал бы беспокоить на протяжении всей дороги. Таким образом вы создали видимость того, что так называемая мадам Боннар находится в поезде.

— Любопытно, — согласилась Изабель, — но доказательств у вас нет.

— У вас небольшое пятно сажи на платье, — пояснил я. — Вы запачкались, выбираясь из окна. Далее вы обошли поезд и уже вместе с капитаном в качестве его супруги вновь прошли в вагон. Проводник не узнал вас, да и не смог бы этого сделать. Ведь в первый раз ваше лицо закрывала вуаль и на вас было надето траурное платье. Первоначальная идея была еще более масштабной. Вы планировали выкупить вообще все купе в вагоне, оставшись здесь наедине с Дювалем, и тогда план точно сработал бы на сто процентов. Но вам слегка не повезло, одно купе успел выкупить я. И вам пришлось импровизировать.

— Продолжайте…

— Вы велели вашему супругу разыграть громкую ссору, чтобы мы с поручиком подумали, что вы находитесь вместе с ним, сами же в то время ждали удобный случай в тамбуре. Не от того ли вы столь пропахли сигаретами «Caporal», что даже тонкие духи не могут сейчас перебить этот запах?

Изабель повела носом, но оружие не опустила.

— Когда я вышел в Cabinet de Toilette, вы поняли, что время пришло. За те несколько минут, что я находился внутри, вы пошли к Дювалю и легко убили его. Он никак не ожидал от столь хрупкой и красивой девушки столь безжалостных и мгновенных действий. Я слышал звук падения тела, когда возвращался обратно. Но вы все хорошо рассчитали, мне понадобилось несколько минут, чтобы собраться с мыслями. За это время вы достали алмазы из шкатулки, вернулись в тамбур, бросили там пальто и выбили стекло, чтобы полицейские решили, что главный подозреваемый спрыгнул с поезда, затем вернулись в свое купе, где вновь приняли свой обычный вид. Пропавшая мадам Боннар была бы изюминкой в этой истории. Ее мистическое исчезновение заставило бы полицейских поломать головы. А о супружеской паре Ламбер все быстро позабыли бы. Это был прекрасный план, но вы перестарались лишь в одном!

— В чем же?

— Записка на русском языке была лишней. Вы решили, что нужно впутать в эту историю и нас с поручиком, выдав за еще одних возможных подозреваемых. А мы с господином Яновским очень не любим, когда нас используют втемную. Быть может, иначе мы и не вмешались бы. Какое, собственно, нам дело до убитого вами Дюваля и алмазов. Но позволить поставить под сомнение честь русского офицера мы не могли!

Поезд начал резко тормозить. Впереди был крупный узел Лион-Пераш, где мы должны были сделать очередную остановку.

Вагон изрядно тряхнуло, и я воспользовался моментом, одним ударом выбив револьвер из рук Изабель, после чего довольно бесцеремонно схватил ее за запястье и насильно усадил на диван.

— Месье… вы же офицер… отпустите меня! — на глазах девушки выступили слезы. Она не требовала — просила. — Возьмите два алмаза из трех и отпустите! Это огромные деньги, поверьте мне! Третий мне нужен, чтобы спасти мужа от долгов. Вам эти камни купят новую прекрасную жизнь в Париже! Если хотите, я своей рукой напишу признание и оставлю его в купе. Мы сойдем на этой станции, пока Дюваля не нашли. Вы же сами сказали, что вам нет дела до его смерти. А поезд пойдет дальше, в Париже вы с вашим товарищем сойдете, а когда после найдут тело… будет уже поздно!

— Что скажете, Яновский, заманчивое предложение?

— Весьма! — кивнул тот. — Жаль только, что такой девушке достался столь ничтожный муж. Иначе она знала бы кое-что о мужчинах.

— И что же я должна знать о вас, месье? — вздернула голову Изабель.

— Офицерская честь не продается, — просто ответил Яновский. — Тем более, честь русского офицера…