Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо. Очень буду Вам благодарен, если Вы сразу пришлете материал на две книги. Было бы хорошо, если бы Вы первую часть прислали в октябре. Раузен теперь всегда просит нас присылать материал для набора впрок. Так, он уже набирает материал для № 27^го, хотя 26^ой еще не вышел (должен выйти на днях). Иначе мы и не справимся при более частых выходах книг. 27-ую рассчитываем выпустить в ноябре, и нет причин, почему хотя бы часть материала для январской книжки не могла набираться уже в октябре. Как Вы правильно указываете, это дало бы нам больше времени для обмена корректурами. Конечно, мы готовы будем послать Вам и первую, и вторую корректуру. Итак, присылайте, пожалуйста, материал по мере того, как он у нас будет готов.

Конечно, мне совершенно не нужно видеть остальное для того, чтобы начать печатать «Повесть о смерти».

От Ивана Алексеевича <Бунина> я уже получил письмо, в котором он, жалуясь на болезнь и слабость, сообщает мне, что не решается дать «твердое обещание» прислать для Н. Ж. «что-нибудь более или менее ценное» к декабрю, но «надеется непременно прислать к декабрю что-нибудь», добавляя «не для первых страниц журнала». Для меня этого выражения готовности с его стороны достаточно, и я надеюсь, что здоровье его не ухудшится настолько, чтобы он ничего не мог прислать. Я ответил ему, выразив свою благодарность.

Хочу уточнить то, что я понял относительно журнала. На 26‑ую кн.<игу> мы деньги получим, на 27-ую имеем достаточно твердое обещание. Что касается будущего года, то Фишер отказывается пока давать какое-либо твердое обещание насчет того, сколько именно денег они дадут на год. Кеннан[1] возвращается из Европы только к концу сентября. Вскоре после этого будет заседание Комитета, но Фишер не уверен, что даже на нем будет окончательно принята смета на будущий год. Когда она будет принята, он не может сказать. Чтобы они вообще журнал бросили, я не могу допустить. Тогда были бы совершенно бессмысленны те выдачи, к<ото>рые они уже произвели (и обещали), на 26-ую и 27-ую книги.

Теперешняя заминка насчет «большой программы», т.<о> е.<сть> сметы на 1952 г.<од>, касается не только журнала, но и всех его проектов. И насчет издательства[2] (т.<о> е.<сть> его программы на 1952 г.<од>), по-видимому, пока ничего окончательно не решено. Между нами говоря, у меня есть основания думать, что это происходит от двух причин: 1) они несколько растерялись от обилия поступивших к ним просьб о поддержке и хотят сначала во всем этом разобраться; 2) сейчас они еще не знают, сколько именно денег они получат от Ford Foundation, к<ото>рое, по-видимому, тоже дало им лишь некоторую сумму для начала, но еще не сообщило, сколько они будут получать на свою деятельность в год и в течение какого времени.

Вот уже почти 35 лет, как я живу в Америке, и все не могу привыкнуть к тем странным способам, какими здесь иногда делаются дела! Казалось бы, все это можно было обсудить, предусмотреть и решить заранее. И лучше было бы, если бы они не сделали этих случайных предварительных выдач вначале – и не объявляли urbi et orbi[*] о своем существовании, не выработав программы хотя бы на один год. Что касается прекращения журнала, то я взял крайний гипотетический случай и, как помните, тут же добавил, что в возможность его я все-таки не верю. Это уже было бы нечто вроде «провокации»!

Это лето оказалось для меня летом похорон. В конце июля ездил на похороны Б. А. Бахметева, недавно вернулся с похорон Г.<еоргия> П.<етровича> Федотова. Он умер 1^го сентября, в госпитале, куда его положили больше для отдыха, чем для какого-нибудь определенного лечения. Умер, в сущности, внезапно (хотя он был очень слаб в последние месяцы), в кресле, за чтением книги (какой-то том Гете).

Обе эти смерти сильно меня потрясли. До сих пор я как-то не понимал, что вступил в ту возрастную группу, для которой уход из жизни современников есть более обычное явление. Придется к этому привыкать.

Мы возвращаемся в Кембридж через неделю, и потому теперь уж мне надо писать по зимнему адресу: 898, Memorial Drive, Cambridge 38, Mass.

Не без страха думаю о четырех месяцах, оставшихся мне до отъезда в Европу. Так много надо сделать и наладить до тех пор, что я не знаю, как я смогу со всем этим справиться.

Татьяна Николаевна и я шлем сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. ДМЦ КП–764/7.