Дорогой Михаил Михайлович.

Григорий Максимович <Лунц> сказал мне, что Вы не получили письма Бунина с извещением об его (и, следовательно, моем) уходе из «Нового журнала». Думаю, что это письмо пропало. Дело в том, что после моего длиннейшего письма к Вам по этому делу от Марьи Самойловны пришло наконец письмо к В.<ере> Н.<иколаевне> Буниной, в котором М. С. писала, что «продолжает думать как раньше». Иван Алексеевич <Бунин> переслал мне в Ниццу ее письмо с прилагаемым письмом от себя ко мне (и к Татьяне Марковне). Я ему ответил письмом, копию которого тоже прилагаю[1]. Я просил Ивана Алексеевича никому об этом не говорить. Но когда я приехал в Нью-Йорк, Цвибак мне сообщил, что Иван Алексеевич ему о нашем уходе написал. С другой стороны, Александр Федорович тоже сказал мне, что ему о нашем уходе из журнала известно. Недавно я отсюда написал Бунину и дружески упрекнул его, – зачем же он написал Цвибаку. Он мне только что ответил, что меня не понял: думал, что это должно быть секретом только до нашего сообщения об уходе М. М. Карповичу, а теперь – какой же «секрет». Из этого я и заключаю, что его письмо к Вам затерялось. Он мне давным-давно сказал, что Вам пишет (об уходе). Когда мы с Вами встретились здесь, я думал, что Вы это сообщение получили, и ничего поэтому от себя не сказал. Не стал бы писать и теперь, если б не сообщение Григория Максимовича. Считаю себя обязанным с крайней горечью подтвердить: Бунин и я больше сотрудниками не состоим. Если б я Вам этого и теперь не сообщил, то могла бы выйти неловкость: многие знают, а редактор не знает!

Разумеется, никак не относите в какой бы то ни было мере к себе резкое выражение Ивана Алексеевича: «ноги моей не будет». Его раздражение, как и мое, направлено только против Марьи Самойловны.

Заодно коснусь и денежных дел, хотя мне об этом писать еще неприятнее. Вы мне тогда, если я Вас правильно понял, сказали, что Марья Самойловна обещала исполнить мое желание, которое я передал через Вас. Когда я после этого с ней об этом заговорил, она сначала обещала мне уплатить сто пятьдесят долларов, затем по телефону спросила меня, может ли она известить об этом Вас (разумеется, я сказал, что может), и затем через госпожу Франклей[2] известила меня, что ничего теперь заплатить не может, а начнет с 1 апреля этого года делить между нами (ей и мной) выручку от продажи старых книг! В пояснение (только в пояснение) дела напомню Вам, что между М. С. и мной полтора года тому назад состоялось письменное соглашение, что эта выручка будет между нами делиться с 1 января прошлого года. С той поры я два раза из Франции запрашивал Марью Самойловну, много ли очистилось (так. От англ. clearance; здесь в значении: заработано. – С. П.) в мою пользу. Она ответила, что я скоро всё получу. Теперь, при нашем единственном здесь разговоре со мной, М. Сам. с улыбкой сказала мне, что «писала мне глупости» (буквально), что я не должен был и не должен обращать на это внимание. Долг журнала ей и мне после 14 книги составлял 1200 долларов, из коих мне без малого треть. Но по 14-ой книге[3] были еще расходы, «которых [она] я не приняла во внимание». Я спросил, каков же долг журнала теперь, и получил ответ, что он таков же, т.<о> е.<сть> те же 1200 долл.<аров>. Из этого, очевидно, следует, что последние три книги журнала дали большой чистый доход! Если это так, то тем более, казалось бы, этот доход должен пойти на погашение долгов. Счетоводство у Марьи Самойловны совершенно хаотическое, – она совершенно запутается, предупреждаю Вас об этом (если только не будет каких-либо больших пожертвований). Как бы то ни было, с 1 января 1947 года по 1 апреля этого года одних комплектов было продано долларов на 450 (как сказала мне М. С.), и из них на уплату долга не пошло ни гроша. В объяснение этого нарушения нашего соглашения М. С. с той же обезоруживающей улыбкой сказала мне, что ей было трудно записывать! По-моему, ни малейшей трудности в этом не было. Если же трудность была, то непонятно, почему она с 1 апреля этого года отпала. Все это сообщаю Вам только для сведения. Если Вы найдете возможным при встрече поговорить об этом с Марьей Самойловной, буду Вам благодарен. Если не найдете возможным, ничего не поделаешь. Утешусь тем, что буду одним из крупнейших «меценатов» журнала, из которого я ушел из‑за действий той же Марьи Самойловны. Был бы я богаче – не стал бы вообще об этом говорить. Едва ли мне нужно добавлять, что ни малейшего отношения к моему уходу из журнала нарушение Марьей Самойловной ее денежного обязательства не имеет: ни логического, ни хронологического, ни какого бы то ни было другого.

Не гневайтесь на меня за то, что пишу Вам обо всем этом. Повторяю, Марье Самойловне журнал должен много больше, чем мне, – это «смягчающее обстоятельство», несмотря на огромную разницу в средствах между ней и мной. И если позволите на «прощанье» (с журналом, конечно, – не с Вами) дать Вам конфиденциальный совет, то я сказал бы: Вы должны перед каждой книгой выяснять денежные возможности журнала: Марья Самойловна просто не умеет считать, она оптимистка по природе, – «все наладится, наши дела блестящие», счетоводство у нее, повторяю, хаотическое, просто ничего разобрать нельзя! Само собой, разумеется, Вы только редактор и идейный руководитель журнала. Но я считаю возможным, что в один прекрасный день нечем будет заплатить типографии и сотрудникам; у М. С. в Нью-Йорке денег, кажется, не так много, – ее состояние в Англии. Во всяком случае, когда я был редактором, я всегда сам убеждался, можем ли мы выпустить книгу или нет.

Григорий Максимович мне сказал, что Вы 8 мая будете в Нью-Йорке. Очень хотел бы повидать Вас. Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Прилагаемые письма, пожалуйста, мне верните.

Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 2.