Дорогой Марк Александрович,

Как обычно, должен начать с извинения за промедление с ответом на Ваше письмо. Оно очень меня обрадовало тем, что рассеяло мои опасения насчет возможности перемены в личных наших отношениях – отношениях, которыми я очень дорожу. И я глубоко благодарен Вам за то, что Вы написали мне обо всем так подробно и так откровенно. Не ответил же я Вам раньше только потому, что не был в состоянии сделать это. Вы не можете себе представить, в какой суматохе я живу и как это отражается и на внутреннем моем состоянии. Без преувеличения, никогда в жизни не чувствовал я себя в таком тупике, из к<ото>рого не вижу пока скорого выхода. Как-то все сошлось одно к одному. Безнадежно запущенная книга, с к<ото>рой меня все более и более настойчиво торопит теряющий терпение издатель. Разные осложнения в университете, отнимающие много времени и еще больше душевного спокойствия и нервной энергии. Неопределенное положение журнала и связанные с редактированием его внутренние трудности, Вам известные. Накопившаяся груда неотвеченных писем и разных несделанных дел. Финансовые трудности (увы, и у меня тоже!) и необходимость уделять время и усилия для их преодоления. Все это на фоне все ухудшающегося положения в мире, очень меня волнующего. Понимаю, конечно, что в этом я не одинок, но от этого сознания мне не легче. Со всем тем, я далеко не в «хорошей форме». Надеюсь, что это временно, но сейчас нет у меня ни прежней работоспособности, ни прежней бодрости. Часто вспоминаю «Куда же удаль прежняя девалась?» и «Не узнаю Григория Грязнова» из «Царской невесты» Римского-Корсакова. По-настоящему, мне надо было бы взять отпуск из университета (и из журнала!), куда-нибудь уехать, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями, но никакой возможности для этого, в сколько-нибудь близком будущем, не вижу.

Простите, что жалуюсь Вам – я это почти никогда не делаю, но сейчас чувствую потребность «просить о снисхождении». В частности, что не ответил Вам раньше. Очень надеюсь, что это письмо еще застанет Вас в Ницце.

Марье Самойловне я передал Вашу просьбу насчет денег, объяснив ей, как Вы хотели, что Вам ей об этом сейчас писать трудно.

18^ая книга запаздывает. Клеится она плохо. Ряд авторов запоздал, кое-кто из обещавших статьи в последнюю минуту отказался. Сам я – все по тем же причинам – до сих пор не собрался написать свою статью. Все-таки надеюсь, что книга выйдет в апреле. Дальнейшее – в смысле сроков – под вопросом. Финансы наши все в том же неопределенном положении. Ничего конкретного из всех наших планов пока не вышло. Одни надежды и посулы. Вместе с тем по нынешним временам было бы весьма печально, если бы пришлось сделать перерыв месяцев на 5–6 и выпустить 20-ую книгу только в октябре.

Возвращаясь к Вашему письму, скажу только одно. Я понимаю и чувства И. А., и Ваши, но все-таки не могу отделаться от некоторого горького недоумения. Если и для Вас, и, надеюсь, для И. А. (после моего письма и Ваших с ним разговоров) теперь ясно, что М. С. писала от себя лично и что журнал здесь ни при чем, то почему же от этого ее личного поступка все-таки должен страдать журнал, а следовательно, и я, как его редактор? Не считаю возможным Вас или И. А. переубеждать, но от этого своего недоумения все-таки отделаться не могу.

Хотел сказать еще несколько слов по поводу помещения рассказа Берберовой. И здесь для меня не все понятно. Если бы я думал, что Берберова и сейчас «сочувствует немцам», то ни в каком случае на ее сотрудничество я согласиться не мог бы, как не мог бы я на него согласиться и в том случае, если бы это ее сочувствие выразилось в прошлом в каких-либо зловредных политических актах или морально предосудительных поступках. Поэтому я не вижу, каким образом мы, поместив ее рассказ, нарушили возвещенный в редакционной декларации принцип. Думаю, что если бы такое нарушение было, то и Вы бы не согласились на помещение ее рассказа, хотя бы через год, после того как он был прислан, и хотя бы с «амнистией». И я не думаю, чтобы «амнистия», в какой бы форме она ни появилась, была удовлетворительна для тех, кто Вам писал о нарушении нашего принципа, или для Цвибака, именно в том нас и обвинявшего, что мы дали Берберовой «амнистию».

Насчет русского архива Б. И. несколько поторопился. Ведь и на это дело нужны деньги, и порядочные. Боюсь, что у него с Б.<орисом> А.<лександровичем> Бахметевым произошло некоторое недоразумение. Я сам в этих переговорах участия не принимал, но Б.<орис> А.<лександрович> говорил мне потом, что он обещал Б. И. только небольшую временную поддержку (денежную) на некоторые расходы по перевозке и хранению документов, пока они не будут пристроены куда-нибудь на более или менее постоянных основаниях. Б.<орис> А.<лександрович> считает также, что создать самостоятельное учреждение нам было бы не по силам, что надо пристроиться к какому-нибудь американскому учреждению, с сохранением известной автономии. Возможность такая есть в Колумбийском университете, где уже через посредство проф.<ессора> Мозли[2] (Mosely) согласились принять архив покойного Деникина. О последнем я узнал только на днях и пишу об этом Б. И.

О Вашем плане издания книг, а м.<ожет> б.<ыть>, и Н. Ж. в Германии даже без американских ассигновок я Б. И. говорил, но как-то до конца с ним не <с>говорился. Беда в том, что Б. И. увлечен своим грандиозным планом создания здесь целого исследовательского института и что план этот, в результате его переговоров в St.<ate> Dep<ar>t.<ment>[*] как раз в течение последних недель, казался ему близким к осуществлению – боюсь, более близким, чем он есть на самом деле. Тут есть опасность, что, погнавшись за большими возможностями, мы упустим более скромные. И об этом буду ему опять писать.

Ну вот, кажется, всё. Очень радуюсь мысли о возможности скоро с Вами увидеться. Пока шлю сердечный привет <на полях по вертикали до конца письма> Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. 17^ая кн.<ига> имеет большой успех. На днях В. А. Маклаков написал мне, что она «на редкость интересна».

Только что получил письмо от И. А. насчет стихов и повести Г.<алины> Кузнецовой[3], присланных ею Зензинову для Н. Ж., – стихи он мне переслал. Они показались мне не очень удачными, но одно из них я хочу поместить. Повести Зензинов мне не прислал. Запрашиваю его об этом.

Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. January–Aug. 1948 and 1951.