<В верхнем левом углу> Посылаю это письмо special delivery – простите!, чтобы поскорее дать Вам знать об отказе Вакара.

Дорогой Марк Александрович, сегодня говорил с Вакаром по телефону, и он отказался писать некролог Полякова-Литовцева на том основании, что он его лично недостаточно хорошо знал. Значит, придется обращаться к Цвибаку, если только Вы сами не захотите написать несколько слов.

Я получил наконец от Н.<ины> Н.<иколаевны> Берберовой[1] обещанную копию. Я понимаю, что Вы не могли ей ответить на письмо[2]. Зачем ей нужно было писать в таком тоне – непонятно. Но по существу ее письмо произвело на меня некоторое впечатление. Конечно, то, что она пишет о своем настроении до осени 1940 г.<ода>, очень странно, но я готов согласиться с Адамовичем, что образ мыслей сам по себе еще не преступление. Это все-таки не то, о чем писали в Н. Р. Сл. Если правда, что она ни в каких нацистских изданиях не сотрудничала, с немцами никаких дел не имела и никаких денег от них не получала, никаких салонов не устраивала и никого сотрудничать с немцами не звала, то в этих пределах она, конечно, имеет право на реабилитацию. Как будто она может сослаться в этом отношении на Маклакова, Зайцева, Бунина, Адамовича. Я вообще на ее месте написал бы письмо в Н. Р. Сл. со спокойным и чисто фактическим опровержением появившихся о ней сведений и попросил бы тех, на кого она в письме ссылается, подтвердить правильность ее утверждений.

Отзываться ли мне на копию и как отзываться, я пока не решил. Я сейчас не помню, кому Вы собирались тогда писать (после получения от нее письма), но помню определенно, что Вы говорили, что как-то собирались на письмо ее реагировать. Положение наше здесь, конечно, очень трудное, т.<ак> к.<ак> разобраться в такого рода делах на расстоянии, на основании отрывочных сведений, вообще не легко.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Татьяны Николаевны.

Автограф. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. Nov. 1945.