В августе 1812 года, в пору активного наступления Наполеона на Москву, пятеро родных братьев Ефремовых, крестьян-однодворцев из Моршанского уезда Тамбовской губернии, подали заявление в земский суд, в котором объявляли о принятии «скопческого закона», самокастрации и насильном оскоплении своих детей. Обстоятельства дела оказались совершенно необыкновенны для тихой умиротворённой провинции, что и обусловило доклад об инциденте самому императору.

Фабула происшедшего сводилась к следующему: братья Фатей, Прокофий, Сазон, Илья и Савостьян Ефремовы решили без объяснения причин «выйти из православного закона» и принять «истинную веру отца нашего Кондратия Селиванова». С этой целью они обычным ножом осуществили кастрацию друг друга, после чего, для «спасения душ детей» решили кастрировать мальчиков — Савостьяна (сына Прокофия Ефремова) и Павла (сына Фатея). Отроки, которым уже было 14 и 11 лет, оказали сопротивление взрослым мужчинам, причём столь активное, что братья не решились реализовать свои намерения. Они склонились к тому, что детей следует усыпить, для чего Прокофий привёз из Моршанска одурманивающий напиток, настоенный на водке. Опоенные дурманом дети лишились сознания и были кастрированы прямо в поле.

Ефремовым не удалось удержать в тайне случившееся. Отказ от православия вызвал негативную реакцию абсолютного большинства их соседей и родни. Братья к своему немалому удивлению очень скоро оказались в обстановке всеобщего отчуждения и неприязни. Приходской священник был проинформирован о случившемся, а сельский староста потребовал, чтобы новообращённые скопцы заявили о себе властям. В противном случае он пригрозил сам выдать их. Всё это побудило Ефремовых написать донос на самих себя.

Тамбовские власти отнеслись к религиозным фанатикам с чрезвычайной строгостью: братья были закованы в кандалы, которые прибивались к стене любого помещения, куда их приводили. Кстати сказать, именно так содержался в кандалах Емельян Пугачёв. Подобная мера обыкновенно применялась в отношении преступников, имевших на свободе сообщников и склонных к побегу. Вряд ли к последней категории можно отнести Ефремовых, которые могли бежать ещё до того, как попали в тюрьму, но власти, очевидно, рассчитывали подобной строгостью побудить преступников к раскаянию и выдаче сообщников.

Ожидания полицейских не оправдались. Кто был тем проповедником, который сумел уговорить взрослых мужчин кастрировать самих себя, от кого они получили «водку с дурманом», где находился их молельный дом — ничего этого от обвиняемых узнать так и не удалось. Их глухое запирательство, смехотворные отговорки и нераскаяние в содеянном предопределили жёсткий приговор по их делу — поселение в Сибири без семей.