В самом конце осени и в начале зимы 1946 года с интервалом в один день в районах Смоленского и Предтеченского рынков города Ленинграда пропали пять человек: 27 ноября — 62-летняя женщина, 29 ноября — 25-летний мужчина, бывалый фронтовик, орденоносец, 1 декабря — 23-летний офицер, также в прошлом фронтовик и, наконец, 3 декабря — ещё два человека, жених с невестой. От случившегося нельзя было отмахнуться — уж больно подозрительна была цикличность происходившего и территориальная локализация. Кроме того, в памяти сотрудников ленинградского уголовного розыска ещё были свежи воспоминания о блокадной поре, когда преступления на почве каннибализма приняли массовый характер (об этом не принято говорить, но случаи людоедства были очень многочисленны. Достаточно привести две цифры: в период с 1 декабря 1941 по 10 января 1942 года отмечено 77 случаев употребления в пищу человеческого мяса, а в первую декаду февраля 1942 года — уже 311. В основном объектами посягательств каннибалов являлись трупы военнослужащих, умерших от ранений в госпиталях и больницах города, но имелись случаи и целенаправленных покушений на убийства и убийств с целью последующего поедания жертвы. Это очень горькая правда о блокаде Ленинграда, но забывать её нельзя — это тоже история, выстраданная нашим народом и обществом). В 1946 году страна переживала тяжёлый голод, и хотя продовольственное снабжение Ленинграда было куда лучше, чем в среднем по стране, нельзя было исключать того, что кто-то из горожан вернулся к своим каннибальским привычкам.
Помимо версии о появлении в городе людоеда, нельзя было отбросить и куда более прозаическое объяснение исчезновения людей — убийство с целью завладения их имуществом. Все пропавшие должны были иметь на руках либо денежные средства, либо ценные вещи, люди, пропавшие 29 ноября и 3 декабря продавали патефоны.
Обращала на себя внимание и локализация мест, где видели исчезнувших людей в последний раз. Предтеченский и Смоленский рынки относились к числу самых маленьких и потому спокойных городских рынков. Наибольшая криминальная активность наблюдалась совсем в других местах города, соответственно, и внимание правоохранительных органов также было приковано к другим, более крупным и криминогенным рынкам.
Розыскные дела сотрудники РУВД завели быстро и отработали их добросовестно. Определённым образом помогла и бдительность ленинградцев — люди, пережившие блокаду, были очень внимательны друг к другу, предупредительны, всегда откликались на обращения правоохранительных органов и сохраняли бдительность, присущую военному времени. Благодаря этому милиционерам удалось проследить путь пропавших без вести людей. Оказалось, что все пятеро, приходя на рынки, вступали в контакт с неким человеком, предлагавшим картошку и уводившим покупателей с собою. Приметы неизвестного во всех случаях оказывались если и не совпадающими полностью, то всё же весьма схожими.
Уже к концу первой недели декабря уголовный розыск города был ориентирован на установление судеб исчезнувших людей. Однако более месяца ни агентурная работа в уголовной среде, ни криминалистическая — по изучению находимых время от времени неопознанных трупов — никаких результатов не давали. Пятеро человек словно бы испарились…
Серьёзным толчком для розыска послужило обнаружение двух мужских трупов 19 января 1947 года. Полностью раздетые тела находились в помещении заброшенной долговременной огневой точки, входившей в линию обороны Ленинграда на правом берегу Невы за пределами городской черты. Район этот уже почти столетие именовался Уткиной Заводью в силу того, что река Нева в этом месте образовывала большой затон. Тела нашли рабочие завода «Большевик», занимавшиеся сбором металлолома. Зимние холода обеспечили сравнительно неплохую сохранность тел. Судебно-медицинское исследование показало, что смерть мужчин последовала в результате причинения обоим черепно-мозговых травм тупым предметом (молотком, гантелей). Лица были крайне обезображены, явно напрашивалась мысль об их сознательном повреждении с целью затруднения последующего опознания.
Тем не менее личности погибших удалось довольно быстро установить. Помогло то обстоятельство, что во время сбора металлолома перед 7 ноября 1946 года рабочие уже осматривали упомянутый ДЗОТ, и тогда никаких трупов там не находилось. Таким образом, время появления тел локализовалось последними двумя с половиной месяцами. Кроме того, на одном из тел имелись следы заживших пулевых ранений, а это сразу рождало предположение, что погибший при жизни был фронтовиком или военнослужащим. Оказалось, что в ДЗОТе были найдены тела тех самых молодых мужчин, что числились в розыске с 29 ноября и 1 декабря минувшего года.
Место сокрытия тел также многое рассказало об убийце.
Во-первых, ДЗОТ находился в поле, вдали от дорог, к нему невозможно было подъехать на автомобиле, следовательно, преступник транспортировал тела на себе. Понятно, что даже здоровый мужчина никак не мог тащить волоком или на руках 80-килограммовое человеческое тело многие километры и делать это открыто. Значит, убийца совершал преступление где-то неподалёку и перенос трупов осуществлял в тёмное время суток. Последнее предположение заставляло предполагать, что убийца живёт или работает где-то недалеко.
Во-вторых, ввиду того, что район Уткиной Заводи был малонаселён и изобиловал всевозможными укрытиями как естественными (оврагами, перелесками), так и искусственными (траншеями, ходами сообщений и прочими элементами оборудованной здесь линии обороны времён войны), можно было предположить, что неизвестный убийца оставил здесь ещё какие-то свидетельства собственных преступлений. Район требовалось как следует осмотреть.
Жилых построек в районе ДЗОТа не существовало — их уничтожили ещё во время строительства оборонительных сооружений. Однако в 90 метрах от ДЗОТа находился барак, в котором помещалась кухня и столовая так называемого «полевого стана» завода «Большевик». Дело в том, что значительные земельные участки в Уткиной Заводи были отданы этому заводу под огороды, которые каждый год засевались картофелем, капустой, огурцами и тому подобным. Такое сельхозпроизводство помогало решить продовольственную проблему работников завода и для того времени являлось в Советском Союзе нормой. В январе 1947 года столовая оказалась закрыта за ненадобностью, однако проверкой было установлено, что администрация завода в 1944—1946 годах разрешала проживать в бараке группе иногородних работников, привлекаемых для сельхозработ в тёплое время года.
Пока часть сотрудников уголовного розыска выясняла личности проживавших в бараке людей, другая занималась осмотром местности. Их внимание привлекли два небольших водоёма, расположенных неподалёку от барака — один на расстоянии 120 метров, второй — в 180 метрах. Сначала было решено осмотреть ближайший прудик, и буквально через десять минут зацепили багром и подняли с его дна раздетый женский труп, к ногам которого был привязан массивный обрезок железнодорожного рельса. После этой находки вызвали военных водолазов, которые в обоих водоёмах нашли три трупа: в первом — ещё одной нагой женщины, а во втором — мужчины и женщины, также раздетых. Последняя являлась той самой 62-летней Ириной Рожиной, что исчезла 27 ноября.
Довольно быстро опознали мужской труп — это был рабочий, пропавший 19 ноября 1946 года. Его исчезновение до этого момента не связывалось с пропажей других людей, хотя от соседей по рабочему общежитию, где он проживал, было известно, что в последний раз его видели отправляющимся на Предтеченский рынок. Опознание остальных потребовало большего времени, однако мало кто из оперативников сомневался в том, что эти люди также окажутся в числе пропавших прежде без вести жителей Ленинграда. Судебно-медицинское исследование найденных в обоих водоёмах трупов показало, что смерть этих людей последовала в результате причинения каждому из них открытой травмы мозга, другими словами, погибших били по головам топором, буквально раскалывая череп на части. Следы прижизненного связывания указывали на обездвиживание жертв. Все трупы были найдены с привязанными грузами, предотвращавшими их возможное всплытие. Характер причинённых ранений и специфика постмортальных манипуляций ясно указывали на то, что всё содеянное является делом рук одного и того же преступника (либо преступников). Время совершения всех убийств датировалось ноябрём-декабрём 1946 года.
Дело приняло совсем уж неожиданный оборот. Убийства в Уткиной Заводи явно были поставлены на поток, и нельзя было исключать того, что погибших могло оказаться куда больше.
Вся эта информация заставила самым тщательным образом изучить проживавших в бараке. Внимание розыскников быстро привлёк некий Филипп Петрович Тюрин, работавший при столовой извозчиком. В его распоряжении находилась бричка с лошадью, на которой он объезжал работавшие в поле бригады, доставляя им обеды. Тюрин был из рязанских крестьян, повоевал на фронте, был тяжело ранен, лечился в ленинградском госпитале и после комиссования из армии остался в городе. С апреля 1945 года Тюрин работал при столовой завода «Большевик» — это было шикарное по тем временам место! Ему выделили комнату в бараке, в которой он прожил более полутора лет, вплоть до декабря 1946 года. Филипп Петрович отлично соответствовал словесному портрету неизвестного мужчины, уводившего с Предтеченского и Смоленского рынков пропавших без вести людей.
На момент описываемых событий Тюрин в городе отсутствовал — 12 декабря он выехал на свою «малую родину», на Рязанщину. Удалось установить, что с собою труженик передвижной полевой столовой прихватил изрядный багаж — аж даже 11 чемоданов! Видать, неплохо погужевал в культурной столице…
Весьма интересный результат дал обыск заколоченного барака и устроенного рядом с ним отхожего места. В комнате, которую занимал Тюрин, нашли многочисленные следы крови — на плинтусах, стенах, оконном наличнике и письменном столе. Под полом оказался просторный погреб — внушительных размеров подземное помещение с деревянной загородкой, похожей на клетку. На улице подле туалета криминалисты научно-технического отдела ГУВД отыскали дюралевый тазик, почти на 5 см заполненный… замёрзшей кровью. Много замёрзшей крови оказалось также и в самом сортире.
Подозрительного работника столовой было решено вернуть в Ленинград, чтобы провести его опознание работниками рынков. Два сотрудника ленинградского уголовного розыска отправились в Рязань. Тюрин был задержан в родной деревеньке с невесёлым названием Сумерки и под охраной привезён в Ленинград. Были изъяты и вещи, принадлежавшие Филиппу Петровичу, среди них особое внимание оперативников привлекли восемь мужских наручных часов, три патефона — их можно было предъявить родственникам пропавших людей с целью опознания. Однако забрать с собою вещи подозреваемого сотрудники НКВД не могли физически — в опечатанном виде они поехали в Ленинград фельдпочтой и прибыли в город на Неве лишь на третьи сутки после приезда самого Тюрина.
Изучение видовой принадлежности крови, найденной в комнате Тюрина, показало, что она является кровью животного. Между тем кровь в тазике и уличном туалете была человеческой, но это ни в чём Тюрина не уличало, поскольку в бараке в ноябре-декабре 1946 года проживал не он один. Таким образом, на момент доставки Тюрина в Ленинград 27 января 1947 года следствие по существу ничего не могло ему предъявить. Филипп Петрович запирался, категорически отвергал все подозрения в свой адрес, и первые его допросы ничего не дали.
Лишь после прибытия вещей Тюрина и их опознания родственниками погибших людей в начале февраля 1947 года ситуация стала постепенно меняться. Подозреваемый признал сначала свою вину в убийствах людей, пропавших в конце ноября 1946 года, а затем стал рассказывать о преступлениях более ранней поры, о которых ни следователь прокуратуры, ни сотрудники уголовного розыска не имели ни малейшего понятия.
Всего Филипп Петрович Тюрин признался в совершении на территории Ленинграда 29 убийств, датированных периодом с апреля 1945 года по декабрь 1946 года. В ходе следственных экспериментов он показал места захоронений 14 трупов: 13 из них были обнаружены, а один — нет ввиду того, что прямо над местом захоронения осенью 1945 года оказалась проложена железнодорожная колея. Ещё девять тел убитых им людей Тюрин сбросил в воды Уткиной Заводи. В марте и апреле 1947 года их деятельно искали водолазы Ленинградской военно-морской базы, но эти попытки оказались безрезультатны — дно оказалось сильно заиленным.
Дело было передано в суд 4 мая 1947 года. Обвинительное заключение трактовало действия Тюрина как «систематические убийства с целью завладения имуществом и деньгами людей». Процесс проходил в знаменитом доме №16 по набережной Фонтанки (в царское время там помещалось Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а потом Департамент полиции) в закрытом режиме. Тюрин был приговорён к высшей мере наказания и расстрелян, что, в общем-то, совсем не представляется удивительным.
Хотя обвинительное заключение расценивало действия Филиппа Петровича Тюрина как грабёж, подобная квалификация вряд ли справедлива. Собственно, недостаточность и неточность официальной квалификации признали сами власти, сделав процесс по делу Тюрина закрытым. В СССР в «закрытом режиме» обычно слушались дела, связанные с сексуальными преступлениями (их тогда именовали «половыми»). Дела обычных убийц, грабителей, растратчиков и хулиганов не только слушались открыто, но нередко и с приглашением журналистов, которым надлежало затем по материалам процессов сочинять репортажи и фельетоны. Буквально в те же самые годы (если точнее, в 1949 году) большой процесс по «банде Слона», убившей семь человек в ходе более чем 40 нападений в Ленинграде и Ленобласти, наделал много шума и был проведён открыто, как своеобразная демонстрация успехов «борьбы за соцзаконность». Слушания же по делу Филиппа Тюрина не только проходили в закрытом режиме, но и само следственное производство засекретили, на многие десятилетия сделав его как бы несуществовавшим. Остались лишь невнятные предания о каком-то очень необычном убийце, орудовавшем в Ленинграде в 40-х годах.
Необходимо подчеркнуть, что следствие не очень интересовала сексуальная подоплёка преступлений Тюрина. Корыстные побуждения в качестве мотива убийств вполне устраивали прокуратуру; сам же обвиняемый в силу очевидных причин не имел ни малейшего желания погружаться в отвратительные детали своих деяний и просто соглашался с тем, что грабил своих знакомых. Руководствуясь лишь косвенными соображениями, мы можем сейчас прийти к заключению, что Тюрин являлся вовсе не грабителем, а именно серийным убийцей.
На следствии он утверждал, будто заманивал свои жертвы в барак якобы с целью продажи им картофеля и предлагал залезть в погреб, чтобы набрать его самостоятельно. В момент, когда жертва начинала спускаться по лестнице под пол, преступник совершал нападение — бил по голове топором, молотком или обрезком трубы. Между тем ни в погребе, ни на лестнице, ни в жилой комнате Тюрина следов человеческой крови найдено не было — убийства явно осуществлялись вне барака. Одежда погибших, найденная в вещах преступника, также не имела следов крови — это могло означать лишь то, что в момент получения жертвой смертельных ранений она уже была раздета. Эти соображения заставляют предполагать более сложную картину преступления, нежели ту, которую нарисовало следствие.
Скорее всего, Тюрин сначала принимал меры для обездвиживания жертвы и подавления её способности к сопротивлению. Трудно сказать, как именно он это делал — оглушал ударом по голове или угощал спиртным с растворённым лекарством — вариантов может быть несколько. Как бы там ни было, выведя на время жертву из строя, убийца связывал и раздевал её, возможно, помещал в погреб, который, напомним, имел загородку, похожую на клетку. Трудно сказать, как скоро после этого следовала расправа — можно допустить, что смерть пленника была отнюдь не скорой и заточение в подземной тюрьме растягивалось на несколько дней. Ничего не известно о сексуальных предпочтениях Тюрина, вполне возможно, что одиноко живущий 37-летний мужчина не без удовольствия насиловал своих пленниц и пленников. Можно допустить и прямо противоположное, что он являлся импотентом и вообще не осуществлял явных сексуальных манипуляций (как известно, серийные убийцы-дестройеры не насилуют своих жертв, что отнюдь не исключает сексуальной природы мотива, толкающего их на преступления). В любом случае картина преступлений Филиппа Тюрина совсем не так однозначна, как может показаться, если исходить лишь из официальной их трактовки. Тот факт, что суд над Тюриным проходил в закрытом режиме, сам по себе говорит о многом — там, видимо, говорилось о таких деяниях, которые невозможно было сообщить общественности.
Ещё бы! Ведь идеологический догмат вдалбливал в головы всем гражданам СССР: «Социализм не порождает преступности!» И на вопрос обывателя, откуда же берутся такие выродки, ни медицинская, ни юридическая науки ответить не могли при всём желании. Поэтому, чтобы избежать лишних вопросов, Советская власть поступила так, как неоднократно поступала и до, и после «дела Филиппа Тюрина» — она просто сделала вид, будто разоблачила банального грабителя, и поспешила забыть о странном прецеденте.
Но непонятное и опасное явление от этого не исчезло. Оно напоминало о себе вновь и вновь многими десятками новых кровавых преступлений.
При анализе расследования убийств Филиппа Тюрина обращает на себя внимание ещё одна существенная деталь, кстати, характерная для прочих уголовных дел такого профиля — низкий уровень аналитической работы в системе уголовного розыска даже на уровне городского управления (о республиканском или общесоюзном уровнях и говорить не приходится — там всё обстояло ещё хуже!).
Фактически Филипп Тюрин успешно закончил свою преступную работу в городе на Неве и благополучно уехал с вещами убитых им людей. Внимание розыскников привлекли лишь четыре последних эпизода исчезновения людей, и то потому лишь, что они произошли через день. Остальные 25 эпизодов «пролетели», как говорится, «мимо кассы». Сотрудники 6 отдела УУР показали себя молодцами, настоящими профессионалами — они в считанные дни «раскрутили» дело после обнаружения первых трупов, но до того момента, пока Тюрин не стал давать признательных показаний, никто из сыскарей и предположить не мог, сколь необычный монстр попался им. Будь Тюрин осторожнее, действуй он более расчётливо, не начни пороть горячку в последние дни своего пребывания в Ленинграде — и всё ему сошло бы с рук. Никто его не искал, никто даже не предполагал, что в городе орудует подобное чудовище! Прошёл бы год-два, истлела бы плоть на костях трупов, и никто не сумел бы идентифицировать их, а значит, никто бы и не связал случайно найденные останки с исчезновениями людей на Смоленском и Предтеченском рынках.
И Филипп Петрович Тюрин, простой возчик передвижной столовой ОРСа завода «Большевик», благополучно ушёл бы от назначенной ему расплаты. Как уходили, видимо, многие другие его собратья по преступному цеху серийных убийц.