— Алина, неужели я тебя вижу?! Как же я соскучился по этим косичкам!

За пару недель пребывания в больнице замученный, но всё-таки причёсанный, всегда строгий батя на этот раз улыбался, разглядывая моё лицо. А я любовалась им, прикованным к кровати одними внушительными угрозами его лечащего врача. Хоть инфаркт отца и остался за кадром моей комы, я никогда не избегала волнений на этот счёт. Я узнала о рисках ещё до проваленных экзаменов в ВУЗ, и затем каждая моя провинность сопровождалась страхом вызвать у него приступ.

Сейчас, сидя у койки бати, я клялась перед существующим Богом, что позабочусь о его выздоровлении. Ни один волос у него не поседеет из-за моих выходок.

— Оказывается, ты теперь активистка, участвуешь в научной конференции, — прервал молчание отец. — Деловая. Эх, не вовремя меня подкосило...

— Нашёл из-за чего париться, бать. Разве можно подгадать инфаркт?

— В моём случае он был неизбежен, — кисло ухмыльнулся он явно в адрес Любы. Чтобы выжить, отцу пришлось смириться с тем, что он так скоро станет дедушкой. Наверное, это не так уж и плохо, как он себе представлял. Посмотрим. — Ты мне лучше скажи, почему ты такая костлявая стала. Я тебя просил хорошо учиться? Просил. А как учиться, когда нет сил? Совсем тебя в поездке не кормили?

— Да это от нервов, бать.

Я скрестила худые ноги, на которых болтались джинсы и ласково заглянула в его обременённые пережитым глаза. Беспокоился за меня даже сейчас. И я ведь не соврала. Герой детства, вызволивший меня из заключения, чуть не ушёл, не попрощавшись.

— Честно говоря, мне и самому здесь не нравится. Как в тюрьме. На третий день заболел, поднялась температура. Медсёстры относятся пренебрежительно, лучше бы вообще не приходили. А я не знаю, как им объяснить, что при виде белых халатов у меня поднимается давление… Фобия такая. Врач заставляет пить, хотя я за всю жизнь ни капли!

— Ты же знаешь, это для сосудов. Всего чайную ложку!

Он осторожно перевернулся на бок, собираясь поспорить.

Забавно, что для бати спиртное — проблема. У Любы гены хорошие, а мне жалко, что я не его биологическая дочь.

— Я буду просить перевести меня в военный госпиталь!

— Чё?! — вылетело невольно. Я прочистила горло и подобрала не такую вызывающую интонацию, тревожно пододвинувшись на стуле поближе: — Тебе нужен покой! Зачем мотаться по больницам?! А как мы тебя перевезём, ты подумал? А навещать? Госпиталь ведь на окраине…

Батя проходил там обследования сердца.

— Чепуха! Я иду на поправку. Медленнее, правда, чем эти… дуры в халатах хотели бы. Но верно. Навещать меня не нужно, лучше приглядывай за сестрой. И ешь, пожалуйста, хоть что-нибудь. А то я буду еду тебе откладывать с завтраков.

— Фу. Лучше ты сам свои каши ешь, — улыбнулась я, и батя засмеялся.

Наш план успешно работал, ведь отец и не догадывался, что я тоже на этих кашах сидела. Я внимательно следила за каждым его полудвижением и обратила внимание, как «бравый офицер запаса» слегка покраснел, пытаясь спрятать в кулак кашель.

— Воды?

— Закончилась. Только коньяк и остался!

Я посмотрела на батю с укором.

— Что?

— Вода закончилась, и даже некому принести? Я сейчас спущусь вниз, куплю, а ты больше не думай о выписке! Делай, что говорят врачи, они… хорошие люди.

Не принимая возражений, я встала со стула. Направилась к выходу из палаты и, обернувшись, помахала отцу. В моих словах уместилась толика корысти. Я и сама не поняла, как она просочилась. Почувствовала уже её мерзкую горечь на языке и скривилась. Ещё не сформулирована до конца задумка и не ясно, как мне удержать батю на контроле. Но его присутствие здесь… НЕТ, Я НЕ ХОЧУ ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ!

Я лишь желала ему скорейшего выздоровления. Отцу не стоило совершать переездов в таком состоянии!

Повторяя эту мысль как мантру, я не заметила, как спустилась по лестнице на этаж, смежный с поликлиникой. Сновали люди в бахилах. На мне они тоже были. Тихий неразборчивый гул голосов тянулся из регистратуры. Осмотревшись, я отыскала бумажку со стрелкой, на которой было написано «буфет» и двинулась влево по коридору.

Я желаю ему скорейшего выздоровления. Я желаю ему скорейшего выздоровления.

Очередь. Выпечка. Морсы. Компоты с плавающей на дне курагой. Овощные салаты в тарелках и большая кастрюля с супом, в которой плавает половник. Пахло как в детском саду.

— И что мы здесь делаем, Бирюкова?

Я вздрогнула, оборачиваясь на строжащий голос, и спутанно осмотрела мужское лицо. Мы виделись с моим лечащим врачом всего несколько раз — один из них вообще в реанимации, когда я только очнулась. И я всё время пытливо оценивала, он ли ко мне пришёл или нет. Никак не могла запомнить.

И всё-таки, в этот раз меня потревожил он. Взял поднос, а одну руку недовольно уложил на бок. Мы оба продвинулись чуть вперёд по очереди. Похоже, стоит объясниться:

— Здравствуйте. Меня медсестра пустила навестить отца в кардиологию. Он не знает, что со мной произошло, и я это скрываю, чтобы не усугубить его состояние после инфаркта. Вот, приоделась, покупаю ему воды.

Врач смягчился. Приподнял стекло и достал на поднос стакан.

— Понятно… Выглядите сносно. И анализы ваши после выходных проверили. Когда будем выписываться?

Я поперхнулась и, кажется, врезалась в чью-то спину.

— И-извините… А уже надо?

— А вы не хотите домой? — Врач положил на поднос булочку рядом с компотом. — Уже можно. Так быстрее пойдёт процесс выздоровления.

Я предвидела такой ход. Стиснула губы. Дело в том, что ночи субботы и воскресенья я провела с Димой в реанимации.

Если меня выпишут, у меня не останется шанса видеться с ним, пока ещё не поздно. И даже малейшего повода не будет к нему попасть, ведь в этом настоящем времени нас объединяла одна единственная встреча при пожаре. Алексей Александрович заподозрил что-то, когда я расспрашивала про состояние Димы… Мою осведомлённость и беспокойство, превышающее то, которое испытываешь к постороннему человеку. Он наверняка решил, что у нас с Димой нечто большее, чем общий проект, но деликатно не стал расспрашивать. А если в больнице меня поймают на нездоровом интересе к Диме, проникновениям в реанимацию быстро настанет конец.