Здесь отсутствовала дверь. Коридор и палату разделял дверной проём. Режиссёр заглянул только после того, как девчонка заставила меня переодеться. Трясущимися руками я натянула на влажную кожу сопротивляющуюся ткань платья и хотела проскочить вперёд Божены.
Но она, уходя, одним безмятежным взглядом приковала меня к скрипнувшей койке. Я, как змея перед факиром, почему-то смиренно осела напротив открытого окна.
Это сон или реальность?
С придыханием и замедленно бьющимся сердцем я слышала: вошёл Дмитрий Владиславович. Половицы похрустывали. Спустя бесконечные несколько секунд он осторожно опустился рядом, и слева, глубже, чем подо мной, прогнулся матрас.
Точно сон. Страшно спугнуть…
Узнаваемый запах близкого присутствия Димы воздействовал убаюкивающе. Норовил ввести меня в глубокий анабиоз под упорно опускающимися веками. Слово единственная моя потребность — убеждаться. Дмитрий Владиславович жив.
От отключки спасали блестящие на подоконнике капли дождя. Я глубоко вдохнула его свежесть и практически позволила себе раствориться в тишине. Даже в коридоре смолк шум. Но шевельнула рукой… случайно наткнулась на тёплую ладонь, оказывается, придвинувшуюся навстречу.
Мы с режиссёром оба заглянули друг другу в глаза.
Его изменились. Я различила в их глубине нечто сентиментальное, что можно было бы назвать трепетом ко мне. Тоже испугался, что утону?
Он ведь умный. Хотел или нет — приручил меня, а теперь понимал, что расхлёбывал то, как малолетка за ним отвержено бросалась. На балкон, в море.
Измождённость Дмитрия Владиславовича, потушившая искру в его зрачках, быстро взяла своё. Я не выдержала:
— Ты хотел утопиться?!
К концу фразы исчез голос.
— Нет. — сурово отрезал Дима. — Даже мысли такой не допускал.
На мгновение он так изумлённо шире распахнул глаза, приподнял брови, что мне стало пробирающе стыдно. Как вообще я до такого додумалась?
Он до сих пор походил на человека, способного отжать нож и запретить обрывать чью бы то ни было жизнь. Сглотнул слюну.
— Я услышал голоса, — видно, что с усилием, признался Дима и вдруг бережно сжал мою ладонь.
— Чьи?
Он пожал плечами в облегающей футболке. Интересно, кто привёз для режиссёра сухую одежду?
— Они всё время твердили что-то о воде. И я почувствовал, что вот-вот вспомню, когда и зачем уже здесь бывал.
— Поэтому ты пошёл к морю?
— Да. Этот знакомый вид не давал мне покоя. Он единственный важный за всю мою прошлую жизнь. Врезался в память.
Вот оно что. Дима или большой ценитель пейзажей, или очень одинокая творческая натура.
Но меня больно кольнуло: вместо увлечённости нашим свиданием режиссёр размышлял хрен пойми о чём.
Я не сдержала усмешки:
— Ну и как? Вспомнил?
— Нет. — Он уныло поджал губы. — Захлебнулся.
Мы продолжили смотреть друг другу в глаза.
Но уже молча, напугано. Дима буквально не впервые «воскресал».
Так уж просто взял и захлебнулся? Не пьяный, не намеревающийся топиться взрослый крепкий мужчина! Мне казалось, Дима не заходил слишком глубоко, а шторм — самая настоящая потусторонняя сила. Море будто ждало его с распростёртыми волнами, особенно после приступа в номере.
— Я видел другую реальность, не похожую на эту, — внезапно сломленно заговорил Дмитрий Владиславович. Он распрощался со своей осанкой и понуро облокотился о бедро. — Вдалеке трасса. Раздавался гул пролетающих мимо машин. Хрустели камни под шинами. Над головой — шелест и… чувствовался стойкий запах сырой земли. Солёной на вкус земли. Холодно, промозгло. Глубоко. И почти не слышно шагов.
Я слишком сильно вцепилась в руку Дмитрия Владиславовича, зардевшуюся царапинами, и сквозь перехватившее дыхание засипела:
— Что ты сейчас описал? Своё прошлое?!
Он мягко ухмыльнулся, но в следующую секунду оказалось, что сожалеюще поджал губы.
— НЕТ! — отчаянно громко вырвалось у меня. — Нет…
— Возможно, настоящее. Алин, я…
Я ОТКАЗЫВАЮСЬ В ЭТО ВЕРИТЬ! Мы держим друг друга за руки!
По щекам безвольно растеклись горячие слёзы.
Дима не мёртв…
— Я лишь на секунду туда заглянул, — словно оправдываясь, продолжил он, и порывисто пододвинулся ближе. У него дрогнул голос: — Рядом не оказалось… тебя, и я сразу вернулся.
ХВАТИТ! Что он несёт?
Я вцепилась в режиссёра с объятиями, заревела в голос. Всхлип вырвался эхом в открытое окно.
— Я подумал, тебе нужно знать…
— Ты думаешь, мы зомби?!
Поэтому мы не спим? Не едим? Живём в прошлом? ПОТОМУ ЧТО МЫ — ДВА ТРУПА?! КАКАЯ ЖЕ Я ИДИОТКА!
НО ТРУПЫ НЕ СПОСОБНЫ ЧУВСТВОВАТЬ БОЛЬ! Почему так отстойно?! А что чувствуют мои родители? Люба?.. Наконец-то, счастлива?
ХРЕНА ЕЙ, А НЕ МОЯ КОМНАТА!
— Опять ты плачешь. Из-за меня, — Дмитрий Владиславович глубоко вздохнул, но раскашлялся в моих отчаянно сжимающих руках. Не сразу закончил: — А я бы хотел, чтобы улыбалась.
— Всё… н-не так! Обещай, что не умрёшь… Дим! И я н-не умру!
Я задрала голову и впилась в режиссёра требовательным взглядом. По ощущениям лицо стало таким опухшим, словно меня искусали пчёлы.
Режиссёр с силой сжал губы. Кивнул, не глядя.
Фальшиво! Он лишь мечтал подыграть!
— ОБЕЩАЙ!
Димон поднял побледневший взгляд с пола к моим мокрым глазам. Извиняющийся.
Он не сдержал слово… уже. ОН СДАЛСЯ!
— Дим! Я п-попросила последний ш-шанс! — Заикаясь, я прижалась как можно ближе в его утешительные объятия. Выглянула из-за широкого плеча в сторону дверного проёма. Не грела ли там уши девчонка… — Н-нас услышали. За нами следят! Мы не просто так в-встретились здесь, п-понимаешь? Мы как-то связаны!.. Нам нужно п-понять… Давай что-нибудь предпримем! М-может, дело в твоей памяти?.. Я должна помочь! ДОЛЖНА!
НЕ ЗНАЮ ТОЛЬКО, КАК!
— Тише, Алин. Я ничего не могу вспомнить из прошлой жизни, — спокойно повторил он. — И не хочу.
— Зачем тогда позволил себя утопить?! Ты пошёл на голоса, потому что был шанс вспомнить!