Элиза сидит во время осмотра врача и допросов полиции в задней части машины скорой помощи с отсутствующим взглядом, ее плечи опущены. Ее крепкая хватка на моей руке — единственный признак того, что она держится за настоящее. Я не отхожу от нее ни на шаг в течение этих изнурительных часов, чувство вины и боль бурлят в моем желудке, когда я смотрю на ее раны.

Шериф Уокер снова спрашивает, сказал ли Холл, куда собирался ее увезти, но она выглядит так, будто рухнет от малейшего дуновения ветерка.

— Достаточно, — я поправляю одеяло на ее плечах и поворачиваюсь к Уокеру. — Элизе нужно отдохнуть. Она дала тебе достаточно подробностей на данный момент.

— Он один из крупнейших торговцев оружием в штате, — цедит он сквозь зубы.

— Тогда делай свою работу и поймай его, — выплевываю я, полностью заслоняя Элизу собой. Я подхожу ближе и понижаю голос. — Мои люди пришлют вам информацию, которую найдут.

Он собирается возразить, когда к месту подъезжает колонна правительственных машин, и Уокер проводит ладонью по рту.

— ФБР и АТФ здесь, — он расправляет плечи, готовясь к конфронтации. — Ты мой должник, Роулингс. Их нужно было уведомить, как только всплыло имя Холла. Меня, вероятно, сейчас отчитают.

Этот человек был так же важен для поисков Элизы, как Логан и Деррик. Я кладу руку ему на плечо.

— Я не позволю тебе пострадать. Мы все уладим и найдем этого ублюдка.

Шериф скептически приподнимает бровь, но понятия не имеет о влиянии нашего бизнеса на правоохранительные органы. Он узнает, что значит находиться под защитой «Rawlings Enterprise». Уокер разворачивается, чтобы встретиться с группой сердито выглядящих чиновников, пока я пишу Адаму, чтобы тот применил свои связи.

Элиза сидит, прижимая к себе забинтованные запястья, и всю дорогу до нашего дома смотрит в окно. Она, возможно, еще не осознает, но я ни за что не позволю ей провести еще хоть секунду в ее небезопасном доме. Я хочу утешить ее и снова услышать ее бесконечную болтовню, но ей нужно время. Она слишком потрясена.

Охранники уже на своих постах, когда мы подъезжаем к воротам. Если ее и смущает их присутствие, она ничего не говорит, просто молча берет меня за руку и следует за мной внутрь.

— Наверху есть твоя одежда, — говорю я, замечая, что она ерзает, не зная, что делать дальше. Мое сердце сжимается, я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Мне хочется разорвать этих двоих на куски за то, что они с ней сделали.

Не раздумывая, я просовываю руку ей под колени и, услышав писк, поднимаюсь по лестнице в спальню.

— Ты сегодня уже достаточно меня носил, — тихо говорит она, и я крепче прижимаю ее к себе.

— Я никогда от этого не устану. К тому же, я не хочу рисковать. Что, если ты споткнешься и подашь на меня в суд за нанесенный ущерб? Я этого не допущу.

Мои руки отказываются отпускать ее, когда я достигаю мягко освещенной комнаты. Ощущение ее веса на моей груди — единственное, что удерживает мой пульс в норме. Перспектива навсегда потерять Элизу все еще нависает надо мной, как темнокрылое существо. Она ищет того же утешения, прижимаясь носом к моему подбородку. Моя девочка делает глубокий вдох, и ее мышцы расслабляются. Мысль о том, что мой запах успокаивает ее, наполняет меня огромной радостью.

Элиза прижимается губами к изгибу моей челюсти, посылая волну покоя и уюта по моим венам, и осторожно отстраняется, но я не отпускаю ее.

— Ты можешь меня опустить, — говорит она с усмешкой.

— Я еще не готов, — признаюсь я в ее волосы. — Позволь мне подержать тебя еще немного.

— Я никуда не уйду, — она берет меня за лицо и ободряюще улыбается. — Но моя одежда пахнет так, будто я весь день жгла покрышки на свалке.

Она смотрит на маленькую сумку у изножья кровати.

— Куинн принесла некоторые твои вещи, чтобы тебе не пришлось возвращаться туда в ближайшее время. Если что-то еще понадобится, я привезу тебе хоть целый магазин, хорошо? — я неохотно опускаю ее на пол, придерживая рукой за затылок, не в силах отпустить полностью.

— Ты снова это делаешь, — говорит она, закатывая глаза. — Снова перегибаешь.

Мое беззаботное пожатие плеч забавляет ее, и она садится на корточки рядом с сумкой.

— Я хочу позвонить ей. Как она держится? Бедная Куинн.

— Она очень за тебя боялась. Теперь она злится. Возможно, она выследит твоего брата быстрее, чем ФБР.

— Не мог бы ты… — она кусает губу, неуверенно.

— Говори.

— Я не хочу, чтобы ты думал, что я пользуюсь тобой, но… не мог бы ты выделить одного из своих охранников, чтобы он присматривал за ней?

Мои колени опускаются на мягкий ковер, и я усаживаю ее к себе на колени.

— Попроси у меня весь мир, кошечка, и я положу его к твоим ногам в мгновение ока.

Ее глаза расширяются и заволакиваются влагой.

— Ее дом уже охраняется, и за ней будут следить круглосуточно. Я не позволю, чтобы с твоей подругой что-то случилось.

Элиза сокращает маленькое пространство между нами одним из своих сокрушительных объятий и глубоко выдыхает. Мое облегчение отражает ее. Двенадцать часов назад я не знал, смогу ли снова держать ее в руках.

— Как ты меня нашел? — ее вопрос тихий, уткнувшийся мне в грудь.

— Хочешь поговорить об этом сейчас? — я провожу пальцами по ее волосам. — Горячий душ был бы лучше.

— В моей памяти слишком много пробелов. Не знать, что произошло, пока я была без сознания, — это зуд, который я не могу унять.

Неудивительно, что я не способен ей ни в чем отказать. Мне нравится эта реальность, где она может просить меня о чем угодно, и моя единственная цель — сделать ее счастливой.

Я издаю долгий вздох.

— Дрон наблюдения Логана засек грузовик, припаркованный внутри комплекса.

Она издает «Хм» в глубине горла.

— Напомни мне назвать нашего первенца в его честь, — говорит Элиза абсолютно серьезно.

Я покачиваю ее в тишине под звуки своего поющего сердца. Она никогда бы не сказала этого в шутку.

Через пару украденных секунд ее настроение меняется.

— Я не думаю, что он хотел причинить мне вред, — неуверенно говорит она.

Я закрываю глаза и сдерживаю ярость, направленную на ее отца.

— Ты слишком снисходительна к нему, Элиза. Что бы случилось, если бы ты сказала «нет»? Отпустил бы он тебя просто так? — эта мысль вызывает у меня тошноту и отчаянное желание защищать ее отныне и навсегда.

Элиза вздрагивает в моих руках, глубже зарываясь головой в мою рубашку.

— В этом доме лучшая система безопасности. Команда охраняет периметр. Ты здесь в безопасности.

— Это необходимо?

— Пока этих ублюдков не поймают, да.

— Но…

— Он очень опасен, кошечка, — я откидываюсь назад и беру ее за плечи. — Что он тебе рассказал?

Она смотрит на свои дрожащие пальцы.

— Я мало что уловила. Что-то о семейном деле.

— Он был инструктором по огнестрельному оружию в армии. Уволен с позором, — я не хочу нагружать ее этим, но она должна знать, с кем мы имеем дело. — Он начинал с мелких преступлений, когда родился твой брат, и дорос до торговли оружием. Он был достаточно умен, чтобы избегать поимки. На этот раз он ускользнул из комплекса через секретные туннели, о которых не знали даже осведомители.

Она бледна, кивает с отсутствующим взглядом.

— Как думаешь, они скоро его поймают?

— Я прослежу, чтобы поймали, — говорю я решительно.

К моему удивлению, мы оба оказываемся в душе после того, как она мудро замечает, что я тоже пахну как мусорный бак. Мы позволяем горячей воде стекать по нам и по очереди моем друг друга в полном молчании. Это чистая интимность и доверие, связывающие наши души. Хотя мое тело реагирует самым очевидным образом на ее прикосновения, сейчас не время.

Она позволяет мне вытереть ее полотенцем и надеть самые пушистые носки, которые я могу найти. Это разрешение заботиться о ней — подарок, от которого у меня перехватывает горло. Элиза ничего не говорит, пока я натягиваю на нее один из своих свитеров, просто смотрит на меня с такой интенсивностью, что по моей коже бегут мурашки.

— Залезай, — говорю я, поднимая одеяло.

Она почти без сил, ее веки тяжелы от усталости.

— Ты меня обнимешь?

Хрустящее льняное белье шуршит, когда я скольжу рядом с ней.

— Всегда.

Ее дыхание выравнивается за считанные секунды, но я слишком взволнован, чтобы спать. Меня тяготит что-то еще, но она не в том состоянии, чтобы с этим справляться. Поэтому я смотрю в окно на колышущиеся верхушки деревьев и неподвижное озеро, обдумывая, как сообщить ей новости, пока не встает солнце.

Я даю ей проспать почти до полудня — ей нужны силы для того, что будет дальше, и собираюсь с духом, пока Элиза заканчивает поздний завтрак.

— Ты молчаливее обычного.

— Я хочу кое-что тебе сказать, — я вывожу ее из закутка для завтрака, и мы устраиваемся на большом удобном диване на улице.

— О нет, — выдыхает она, увидев чашку горячего шоколада, которую принесла Куинн. — Насколько все плохо?

Я поворачиваюсь к ней вполоборота и убираю ее красивые волосы за ухо.

— Уокер рассказал тебе, как мы узнали, кто твой отец, — медленно говорю я. Это будет непросто.

Взгляд Элизы падает на нитку на одеяле, и она крутит ее.

— Ты открыл мое дело об усыновлении, — ее голос тих, и я ненавижу, что она стыдится того, что там написано. Что я это увижу.

— И соединил точки. Твои родители никогда не были женаты, но было нетрудно выяснить, что они встречались до твоего рождения.

Я достаю потертую фотографию, которая весь день жгла мне задний карман, и протягиваю ее ей. Элиза ахает и давится рыданием, ее рука дрожит над старым портретом.

Молодая беременная женщина в джинсовом комбинезоне сияет в камеру, придерживая свои темно-рыжие волосы от ветра.

— У тебя ее улыбка, — мягко говорю я.

Карие глаза Элизы наполняются слезами.

— Где ты это взял? — спрашивает она дрожащим голосом.

— Моя команда нашла некоторых ее старых друзей.

— Это правда, что она умерла?

Я кусаю внутреннюю сторону щеки. Я ненавижу это.

— Мне жаль, — я глажу ее по рукам. — Десять лет назад у нее обнаружили рак. Было уже слишком поздно.

Она зажмуривает глаза, и делает прерывистый вдох.

— Есть… У нее были… — Элиза не может закончить вопрос. Ей трудно даже проявить хотя бы каплю надежды.

— Ее семья все еще в Мэне. Ее родители… Твои бабушка и дедушка еще живы, и три тети.

Слезы текут по ее щекам, нижняя губа дрожит.

— Они не имеют никакого отношения к незаконной деятельности твоего… Холла, — говорю я, проводя большим пальцем под ее мокрыми ресницами.

Она страдает, тихо покачиваясь. Это убивает меня, но я должен позволить ей пережить это и решить, чего она хочет.

— Как думаешь, они захотят встретиться со мной? — наконец спрашивает она.

— Тебе нужно только протянуть руку. Они понятия не имели. Были слегка ошеломлены, когда я с ними поговорил, — я прочищаю горло. — Есть кое-что еще.

— Я не уверена, что выдержу еще, — хрипло говорит она, откидывая голову на спинку дивана.

— В деле была записка. От твоей матери, — я сжимаю ее руку. — Твой выбор — читать или нет.

Элиза делает глубокий вдох, слезы текут в ее волосы.

— Ты прочитай, я не могу.

Конверт хрустит в моих руках.

«Дорогие люди, желающие усыновить ребенка,

Отдать моего ребенка — самое трудное, что мне пришлось сделать, но Элиза не в безопасности со мной. Я молюсь, чтобы вы приняли ее в свою семью с распростертыми объятиями, потому что она — благословение. Самая милая девочка и лучик радости с того момента, как я впервые взяла ее на руки.

Мое сердце разрывается от того, что я отпускаю ее, но я надеюсь, что у нее будет безопасный и прекрасный дом с вами».

Элиза подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, ее тихие всхлипы падают на нас, как тяжелый снег.

— Хочешь, я остановлюсь? — я беспокоюсь, что слишком рано. Может, стоило подождать несколько дней.

— Что еще? — ее хриплый вопрос едва слышен.

Последние строки записки, которые я уже выучил наизусть, застревают у меня в горле, и мой голос становится глухим.

— Возможно, для меня уже слишком поздно, но моя дочь заслуживает лучшей жизни.

У меня щиплет в носу, и воздух царапает горло, когда я вспоминаю, через что прошла Элиза после удочерения.

— Пожалуйста, позаботьтесь о ней. Она — мой свет во тьме.

Плотина прорывается, и Элиза ломается, падая в мои объятия с рыданиями.

Она сотрясается от силы своих всхлипов, и я бесполезен в том, чтобы помочь ей, унять ее боль, поэтому я просто держу ее как можно крепче, шепча утешительные слова в ее волосы и выписывая круги на ее спине, так же, как она делала для меня прошлой весной.

— Она так сильно тебя любила, — я покачиваю ее маленькое тело сквозь слезы и крики. — Твоя мать хотела, чтобы ты была в безопасности.

Мы остаемся в тесных объятиях, пока солнце не садится за горные вершины, Элиза погружена в свои мысли и эмоции. Я не прерываю ее — ей нужно многое переварить. От того факта, что ее биологический отец — торговец оружием, похитивший ее, и у нее есть брат, который следил за ней месяцами, до того, что она была любима, и ее мать защитила ее, как могла.

Я вспоминаю, что мой терапевт говорил о принятии новой реальности после того, как ты всю жизнь держался за другую правду.

Ее дыхание в конце концов выравнивается, и я отношу ее наверх, в нашу спальню. Она не возражает.

— Бьюсь об заклад, ты жалеешь, что наткнулся на мою хижину той ночью, — всхлипывает она, печальная улыбка изгибает ее губы.

— Я никогда не натыкаюсь, — говорю я наполовину обиженно, наполовину весело, усаживая ее на край кровати и опускаясь перед ней на колени. Мои ладони скользят вверх по ее ногам, пока они не оказываются между ее теплой кожей и матрасом. — Но это была самая счастливая ночь в моей жизни, потому что иначе я бы никогда не узнал, каково это — быть целым. Быть таким невероятно, глупо счастливым и влюбленным, что я почти забываю о боли, которую испытывал до того, как ты решила разбить мое сердце на куски и собрать его так, как оно должно быть.

Ее покрасневшие карие глаза полны эмоций, пока ее брови не сходятся, и она не покусывает губу.

— Мне жаль, что ты не встретил версию меня, которая не сломана, с таким багажом. Ты заслуживаешь гораздо большего.

Глупая девочка. Моя глупая девочка.

Если она думает, что есть что-то в ней, что могло бы меня отпугнуть, ее ждет большой сюрприз. Я глажу ее скулы, запуская пальцы в ее шелковые волосы. Я приподнимаю ее подбородок, чтобы она могла прочитать правду в моих глазах.

— Это ту версию, которую я люблю. Моя душа взывает к тебе, и я бы нашел тебя в любой версии, при любых обстоятельствах. И я бы влюблялся в тебя каждый раз.

— Даже когда меня иногда трудно любить? — говорит она с изумлением, с круглыми, сияющими глазами.

— Особенно тогда. Разве не ты говорила, что сломанные сокровища просто нуждаются в капельке любви? Я подарю тебе всю свою любовь, я понесу твой багаж, каким бы тяжелым он ни был, — я целую ее лоб, ее влажные глаза и кончик носа. — Ты позволишь мне? — шепчу я в ее горячие губы.