— Мой отец был очень контролирующим. То, что я тебе рассказывал, лишь мелочи. Он всю жизнь держал меня на коротком поводке.

Она издает неопределенное хмыканье, и я проглатываю стыд, чтобы продолжать.

— Когда я наконец поступил в Гарвард, я думал, что стану свободным и поживу немного. Я встретил Лору в баре на кампусе. Она была такой интересной, и мне было все равно, что она училась в местном колледже. Это делало ее даже лучше. Она была другой. Мы встречались четыре года.

Эта информация пробуждает интерес Элизы, и она наконец поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Все плохо кончилось? Судя по тому, что ее нет в твоей жизни?

— Я поехал домой после выпуска, планируя сказать родителям, что хочу сделать ей предложение и перевезти ее в Нью-Йорк. Как только я сошел с трапа самолета, она исчезла. Она не отвечала на звонки, сообщения. Ничего. Я был в панике и думал, что с ней что-то случилось. Я уже собирался звонить в полицию.

Следующая часть до сих пор вызывает у меня тошноту. Это висцеральная реакция, от которой я не могу избавиться.

— Тогда мой дорогой отец сказал мне, что не стоит так переживать из-за Лоры, потому что все кончено.

— Он был причастен к ее исчезновению? — спрашивает она с ужасом.

— Хуже. Он приложил руку к тому, чтобы она появилась в моей жизни. Он заплатил ей, чтобы она была со мной, а после моего выпуска исчезла.

Глаза Элизы расширяются, и отвратительная гримаса искажает ее лицо.

— Нет.

— Я не поверил ему и вернулся, отчаянно пытаясь доказать, что это ложь. Наша квартира была пуста, ее вещи исчезли, будто ее никогда и не существовало, — я пошел в кафетерий в кампусе, где она работала, и узнал, что она уволилась в тот день, когда я уехал. «Я люблю тебя. Не могу дождаться, когда мы создадим семью» — последнее, что она сказала мне перед тем, как я сел в машину.

— Зачем кому-то это делать? Это же больно!

Вот почему я, возможно, тоже влюбляюсь в эту женщину.

— Ради моего же блага, очевидно. Чтобы я не попал в ловушку с ребенком, не отвлекался на девушек и не провалил учебу, — оглядываясь назад, я понимаю, что она всегда подталкивала меня к учебе, говорила, что ненавидит вечеринки. Я был таким наивным и благодарным за ее интерес после многих лет, когда меня лишали каких-либо значимых связей. — Его марионетка должна была вести себя хорошо и вернуться, чтобы стать послушным наследником.

Что-то сломалось во мне после Лоры. Уверенность в том, что во мне нет ничего, кроме денег, что можно было бы полюбить, глубоко укоренилась в моей душе.

— Я никогда не мог доверять своим чувствам после такой ошибки, как и тому, что кто-то проявляет ко мне искренность.

Она была моим первым всем, и хотя для меня это значило целый мир, она притворялась.

Само понятие любви было осквернено. Каждое воспоминание, каждое слово было омрачено знанием того, что это было не только фальшивкой, но и куплено за большие деньги. Не оставалось места для сомнений или слабой надежды, что она могла любить меня. После четырех лет у меня не было даже этого. Серой зоны неведения. Это была болезненная пустота. Это был просто бизнес.

— Как можно просто отдать годы своей жизни?

— За правильную сумму некоторые люди сочли бы это возможным, — долгое время я пытался понять, что побудило Лору четыре года отдавать свою жизнь моему отцу. — Я уверен, у нее была мечта, для которой нужны были деньги.

Элиза задумчива. Она настолько прозрачна в своих эмоциях, что они танцуют, как калейдоскоп, на ее лице.

— Интересно, стоило ли оно того.

— Что? Проводить время со мной в обмен на деньги? — усмехаюсь я.

— Нет, платить за свои мечты кусочками разбитого сердца мужчины.

Неожиданный прилив эмоций сжимает мое горло и лишает дара речи. С тех пор как стало ясно, что меня использовали, я никогда не позволял себе чувствовать боль и разочарование. Ангус Роулингс не хотел слабого сына.

Элиза качает головой, выглядя потрясенной.

— Это ужасно. Никто не заслуживает того, чтобы его раздавили с таким пренебрежением, — затем она сгибает колено и пододвигается ближе, пока не может слегка сжать мою ногу своими нежными руками, и это такое блаженство — снова быть согретым ее ярким светом. — Это ужасно одинокий способ жить. Но я не она. Другие люди в твоей жизни не будут ею. Ты не можешь продолжать причинять боль всем, включая себя. Ты умный человек. Найди способ.

Она наклоняется вперед, обхватывая меня руками, и крепко прижимается, как в ту ночь на маяке, скрепляя некоторые из сломанных частей одной лишь силой своей заботы.

— Я все еще зла на тебя.

— Я искуплю свою вину до самого отъезда.

Это должна быть шутка, но реальность окатывает нас холодной водой. Мы молча обнимаемся, пока не нужно разогревать еду. Никто из нас не поднимает ее признания из этого утра. Возможно, она жалеет о нем, а я слишком сбит с толку и истощен пересказом самого унизительного и душераздирающего момента в моей жизни.

Статьи продолжают выходить, некоторые упоминают заявление Джеки. Акулы чувствуют кровь в воде и кружат, вонзаясь зубами в мою жизнь. Ставят под сомнение мою пригодность на посту генерального директора компании после смерти отца, анализируют мою личную жизнь, выставляя меня плейбоем.

Даже одна из крупнейших финансовых газет публикует сокрушительную статью, которая влияет на стоимость наших акций. Это первое серьезное падение за тридцать лет. И это моя вина. Я должен быть на месте, заниматься урегулированием ущерба, а не разговаривать по душам с женщиной, которую больше никогда не увижу, когда мой ссыльный срок закончится.

Раскрытие перед ней моего прошлого лишь напомнило мне о том, какой должна быть моя жизнь. В ней нет места для нее, и нет смысла это рассматривать. Чувства, которые я могу испытывать, не имеют значения. Моя жизнь и работа в Нью-Йорке.

Следующие дни проходят в бесконечных видеозвонках и кризисных совещаниях. Ситуация настолько плоха, что моя мать и Джеки наконец сдаются и позволяют мне вернуться к работе, даже если я предпочел бы быть в зале заседаний, а не мерить шагами пол хижины. Это помогает мне чувствовать себя контролирующим ситуацию и дистанцироваться от Элизы. Создать столь необходимое пространство между нами. Она не настаивает, и я не знаю, почему я больше не рад этому.

Пока не звонит Марта.

— Пришло время выполнить обещание и прийти к нам на ужин.

— Сейчас не лучшее время.

— Тем более стоит взять выходной и расслабиться, — должно быть, Элиза ей рассказала. — Ты не можешь уехать, не попробовав моего знаменитого жаркого из лося.

— Это звучит… — отвратительно. Интересно, она сама на него охотилась? Она вполне могла бы. — Интригующе.

— Мы ждем вас обоих завтра. Не опаздывайте, Сэм мучается со своим компьютером, но он слишком горд, чтобы просить о помощи.

С каких это пор я стал IT-специалистом?

Этот разговор возвращает мысли об Элизе на передний план. Зачем я рассказал ей всю историю? Ей удается снимать слои защиты, которые выстроил мой отец, с пугающей легкостью; щиты, вплетенные в мою суть до такой степени, что я не могу отличить их от себя.

Одиночество предпочтительнее, чем осознание того, что я стою не больше, чем мое имя и состояние. Я контролирую ситуацию, когда не подпускаю людей слишком близко, и позволять ей иметь такую власть надо мной — не та ставка, на которую я готов пойти.

Ясный признак того, что это ошибка, я слишком много времени думал о ней вместо того, чтобы сосредоточиться на том, что важно и реально. Должно быть, я сошел с ума.

Этот небольшой раздел с вином не представляет собой ничего особенного. Я застрял в этом проходе слишком надолго, выбирая бутылку. И тяну время. Я боюсь увидеть Элизу впервые за несколько дней.

Смех двух женщин в следующем ряду отвлекает меня, и я настораживаюсь при упоминании имени Элизы.

— Грета видела их в ресторане Марка. Говорит, это выглядело как очень романтичный ужин. Она вся так и вилась вокруг парня.

Я заглядываю в щель между стеллажами, и одна из них наклоняется над тележкой, жаждая сплетен.

— Я бы тоже так делала, если бы он был моим билетом в богатую жизнь. И то, что он красавчик, тоже не помеха.

Они кудахчут, и я в ярости. Семя сомнения прорастает, и беспокойство ползет по позвоночнику. Может ли быть так, что то, как она отдается мне, и его интенсивность — фальшивка? Она не казалась мне таким человеком. Но и Лора не казалась, а она дурачила меня четыре года.

Мое настроение портится, пока я прокручиваю в голове факты по дороге к Элизе. Я неохотно согласился поехать вместе. Каждое новостное оповещение — капля бензина в моем и без того дурном расположении духа. Они не прекращаются.

Я качаю головой, когда заканчиваю последний отчет, и она открывает дверь.

— Я могу чем-то помочь? — искренняя забота искажает ее черты.

— Я зря терял здесь время, — усмехаюсь я, входя в ее дом. — Все идет к чертям, а я наношу светские визиты.

Ее шаги замедляются по пути к сумке.

— Тебе не обязательно идти. Думаю, у тебя есть дела поважнее, — в ее голосе нет ни тени упрека. Она не смотрит на меня, и мне ненавистно, что она такая тактичная.

— Что такое еще два потерянных часа? — отмахиваюсь я. Это мелочно и подло. Я не пытаюсь сдерживать разочарование, которое пожирает меня заживо, пока я пишу опровержение в групповом чате по кризису компании.

Входная дверь хлопает за ней, и волна вины накрывает меня, прежде чем я напоминаю себе, что в моей жизни есть более насущные проблемы, чем забота о ее самолюбии.

Во время ужина Сэм пытается вовлечь меня в разговор, но мой ум постоянно возвращается к списку задач, которые нужно распределить.

— Как там с курсами? — спрашивает Марта, и я не понимаю, о ком она говорит, пока не поднимаю глаза от тарелки.

— Неплохо. В основном они показывают, что мне еще далеко до того, чтобы называть себя дизайнером интерьеров, — говорит Элиза с самоуничижительным смехом.

— Ты проходишь курсы? — вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю смягчить недоверие в своих словах.

Элиза отшатывается, но смотрит на Дантонов и пожимает плечами.

— Это просто онлайн-курс от школы в Нью-Йорке, — то, как она преуменьшает свои усилия, мне не нравится. — Кто знает, выйдет ли из этого что-то?

— У тебя уже есть талант и сайт. Это начало, — я пытаюсь смягчить защитную реакцию в ее позе.

— Какой сайт? — спрашивает Марта, хмурясь на меня.

— О, Картер сделал для меня сайт. На случай, если я захочу начать бизнес. Я пока не собралась…

То, как Марта загорается, можно подумать, что я спас всех детей из горящего здания, и мне становится неловко. Это пустяки.

Кого я обманываю? Я вкладываюсь в жизнь Элизы больше, чем следовало бы. Предательское тепло на моем лице дает им неверное представление, потому что Сэм сияет широкой улыбкой и хлопает меня по плечу.

— Нет ничего постыдного в том, чтобы делать то, что мы можем для наших особенных женщин, сынок.

То, что происходит между нами, становится чем-то слишком реальным. Эмоциональные прикосновения слишком горячие для меня. Я предпочитал свои клинические таблицы и чистые отчеты.

Как ей удалось заставить меня хотеть воплощать ее мечты в реальность? Эта нить сомнения становится больше, обвивая мой мозг, ослепляя меня и оставляя только неотложное желание уйти.

Мы едем обратно в тишине после того, как Элиза перестает пытаться вытянуть из меня что-то кроме односложных ответов. Я так взвинчен, что моя кожа вибрирует от силы бури, бушующей внутри меня. Сомнения в ней, страх перед возвращением, беспокойство и разочарование из-за компании и скандала. Все это бурлит в моем солнечном сплетении.

Я захожу в ее маленький дом по привычке, и пока она говорит о своих курсах, я бесцельно смотрю в окно, на темный лес. Зачем я все еще здесь? Моя сестра отлично справилась с успокоением инвесторов и общественности, но сегодня «UniCore» опубликовала провокационную статью, вызвавшую очередное падение. Их генеральный директор и мой вечный противник говорит, что мое исчезновение оставило компанию без руля, и инсайдер утверждает, что инвесторы все еще обеспокоены, несмотря на заверения Джеки.

— На последнем занятии учитель упомянула, что в школе проводятся мероприятия в аудитории. Они приглашают успешных людей из индустрии, и студенты могут задавать им вопросы.

Она взволнована, и я наконец поворачиваюсь к ней.

— Ты планируешь пойти?

— Я бы с радостью съездила, — говорит она с большим энтузиазмом, теперь когда я включился в разговор. — Я могла бы навестить тебя после твоего возвращения. Ворваться к тебе среди ночи, напугать до смерти, а затем заставить тебя быть моим соседом три месяца.

Она смеется, но я вижу красный цвет.

Нет никакой возможности остановить последствия столкновения тревог в моей голове. Мучение от мыслей о жизни с ней и разрушения моего будущего, потому что я слишком сильно хочу остаться здесь с ней. Все, над чем я работал, над чем работал мой отец. Моя мать и Джеки остались без защиты.

— Не думай, что я буду твоим золотым билетом отсюда. Ты милая, но не более того.

Вся радость уходит с ее лица, ее губы приоткрываются. Ее широкие глаза полны замешательства и боли.

— Иди к черту, Картер. Я вполне счастлива здесь! — она кусает губу, руки на бедрах, пронзая меня острым взглядом. — Ладно, не вполне, — она зажимает кончики волос и задумчиво крутит прядь. Затем с решительным выдохом продолжает: — Я буду счастлива. Я сделаю это.

— Кого ты пытаешься убедить? — усмехаюсь я.

— По крайней мере, я не боюсь пытаться.

— Для чего? Мы не…

— Я прыгнула, — перебивает она меня. — Даже зная, что есть конечная дата, я все равно позволила себе упасть. Мне было чертовски страшно. Я никогда не рисковала, но знаешь что? Это прекрасное чувство. Даже с болью, которая ждет за углом. Я лучше сгорю, чем вообще не буду жить. Можешь сказать то же самое?

— Ты слишком наивна, — отрезаю я.

— Тебе не надоело притворяться, что ты ничего не чувствуешь? Как долго ты собираешься лгать самому себе?

Это задевает за живое. Так прямо выставить меня перед собой.

— То, что мы трахались пару недель, не значит, что ты меня знаешь.

Элиза ахает и отступает, прижимая руку к ключице.

— Пожалуйста, избавь меня от своей лицемерной жалости. От всей этой игры в простоту и счастье. Все хотят денег и блеска. Мужчину с толстым кошельком, — я цитирую слова прямо из уст моего отца. — Я не могу притворяться, что мы что-то значим, когда мое будущее рушится, пока я трачу время здесь с тобой.

Она расправляет плечи и кивает, ее губы превращаются в две жесткие линии.

— Мне жаль тебя, если ты так думаешь, — ее голос сдавлен, и этот звук болезненно застревает у меня в сердце.

Она закрывает дверь для своих чувств ко мне, пока боль не выплеснулась из нее. То, что у нас есть — больше, чем случайные связи, но я не могу заткнуться и сдержать неудержимое наступление яда в моей системе.

— Ерунда. Скажи, что ты не смотришь на меня и не видишь мое положение, деньги. Как это могло бы решить твои проблемы.

— Хочешь знать, что я вижу, когда смотрю на тебя? Я вижу мальчика, которому больно. Которому не говорили, что он достаточно хорош. Я его узнаю.

— Мы совсем не похожи.

Сострадание, смягчающее ее черты, превращает меня в того мальчика — одинокого, несчастного мальчика, который не мог добиться от отца заботы. Я чувствую себя незащищенным и беспомощным.

— Я делаю все возможное, чтобы исцелиться от прошлого. В некоторые дни я боюсь, что никогда не смогу это исправить. Но я продолжаю идти. Я заслуживаю этого. Надеюсь, ты тоже однажды увидишь, что достоин этого.

Она не ждет ответа и садится в желтое кресло в своем творческом уголке.

Теперь я обессилен.

— Элиза… — что я вообще могу сказать?

— Сегодня я буду работать допоздна. Мне нужно сделать набросок домашнего офиса для учебы, — она достает свою черную тетрадь для рисования и коробку с художественными принадлежностями, которые я ей подарил. Физическое напоминание о том, когда я начал влюбляться в нее.

Это разрывает меня на части, и туман начинает рассеиваться, оставляя после себя тихое отчаяние.

Она снова позволяет мне решать. Остаться или уйти. Я впервые осознаю, что она делает это постоянно. Дает мне выбор.

И я делаю худший из возможных.