— Ты никогда раньше не встречал своего дядю? — спрашивает меня Элиза с пассажирского сиденья.

— Нет.

— Он живет так близко, разве это не странное совпадение?

Возможно, так и есть. Если бы ты не знала мою мать.

— Маловероятно.

— Я волнуюсь. Ты снова перешел на односложные ответы.

— Извини. Я не знаю, чего ожидать.

— И ты взял меня с собой, как живой щит?

— Из тебя вышел бы паршивый щит, — я смеюсь над ее обиженным выражением лица. — Но ты была бы идеальна для того, чтобы их отвлекать.

Табличка «Ферма Эшмор» над гравийной дорогой, ведущей к главному фермерскому дому, кажется знакомой, но я не могу понять, где я ее видел. Мы проезжаем мимо больших теплиц, трех домов поменьше, маленького желтого амбара и пастбищ, простирающихся за холмом, который скрывает остальную часть фермы моего дяди в пятьдесят акров.

Восхищенный вздох Элизы сопровождается мини-истерикой при виде семейного дома. Большой белый классический дом Новой Англии с покатой крышей и обшивкой из досок.

Красная входная дверь открывается, и высокий, седой мужчина в комбинезоне выходит на крытую веранду, раскинув руки в стороны. Он готов обнять нас, и я подумываю сдать назад, но Элиза уже вышла.

— Ваш дом…

Я открываю дверцу и рассматриваю мужчину, который, как я полагаю, является моим дядей. В нем есть что-то от моей матери. Все остальное в нем слишком грубо, чтобы иметь что-то общее с женщиной, которую ни за что не застали бы в резиновых сапогах.

Глубокие морщины его обветренного лица собираются вокруг широкой улыбки, и неизбежное происходит. Он обхватывает меня своими большими руками в медвежьих объятиях. Я не помню, чтобы мне было так некомфортно в жизни.

— Я… Мы так рады, что ты приехал. Я ждал этого дня так долго, — говорит он хрипло мне в ухо, похлопывая по спине. Искренность его слов бьет меня под дых. Мои родители никогда не говорили о нем. Я узнал о его существовании только после смерти отца.

Мой дядя отступает на шаг, разглядывая меня, ладонь крепко лежит на моем плече, словно он боится, что я исчезну. Он не ждет моего ответа и поворачивается к Элизе, которая смотрит на нас влажными глазами. Мое сердце падает. Возможно, она мечтала о чем-то подобном. О потерянных родственниках, которые приходят за ней и дарят ей любящий дом.

— Кеннет Эшмор, рад, что вы присоединились. Вы приехали в идеальное время.

Я проглатываю болезненный комок эмоций и сосредотачиваюсь на Кеннете.

— Почему?

— Разве твоя мать не сказала тебе?

Конечно, не сказала. Клара Роулингс двигает нами, как шахматными фигурами на доске.

Громкая группа мальчиков и девочек разного возраста выливается из входной двери, смеясь и хихикая, пока высокая, добрая на вид блондинка не прищуривается на них, и они замолкают. Я инстинктивно тянусь к руке Элизы, пока она стоит там с вежливой улыбкой, впитывая в себя моих новообретенных родственников. Она молчит. Я боюсь, что это слишком для нее.

— Линда! — окликает жену мой дядя. — У нас сегодня вечеринка, и гостей прибавилось.

У мужчины пятидесятилетний юбилей, и он пригласил соседей и друзей на танцы в амбаре.

— Мы не хотим вам мешать…

— Никаких хлопот, дорогая, — приветствует нас Линда. — Чем больше, тем веселее. У нас уже давно не было новых гостей.

Мой дядя обхватывает ее рукой за талию и притягивает к себе, звонко целуя в щеку, отчего она краснеет.

— Это будет лучший день рождения за многие годы.

— Твой дядя легко возбуждается. Идем, познакомишься с кузенами. Не волнуйся, если не запомнишь их имена. Иногда я их тоже путаю, — она подмигивает мне, и я проглатываю сухость в горле. Эта семейная динамика — неизведанная территория.

Рука Элизы сжимает мою в безмолвной поддержке.

Мне требуется минута, чтобы привыкнуть к запаху. Нью-Йорк — это, конечно, не свежераспустившаяся магнолия, но у меня слезятся глаза, когда дядя ведет нас в коровник и овчарню. Элиза, кажется, не возражает — она останавливается, разговаривает с животными и нежно гладит их.

— Тебе нужно увидеть лошадей, — манит нас дядя вдоль обветшалых заборов, разделяющих пастбища и левады. Горы, покрытые густыми лесами, возвышаются вдалеке, четко вырисовываясь на фоне ясного голубого неба.

В конце экскурсии, когда я подозреваю, что Элиза уже строит планы увести одного из жеребят обратно в хижину, дядя ведет нас обратно к главному дому мимо ветхого амбара.

— Здесь мы храним старые вещи, ничего интересного.

— Элизе было бы интересно на это посмотреть, — слышу я свой голос.

Ее глаза расширяются, и нижняя губа приоткрывается. На несколько мгновений у меня возникает ощущение, что она снова заглядывает мне в душу. Затем она устремляет свои оленьи глаза на Кеннета.

— Можно?

Неумение отказывать ей, видимо, передается по наследству, потому что секунду спустя я теряю ее из виду за разрозненными наборами, светильниками, скамьями, стульями и инструментами.

— Элиза реставрирует винтажные вещи для удовольствия. Она очень талантлива, — говорю я ему, звуча как слишком гордый муж.

— Ничего себе, — дядя многозначительно смотрит на меня и кричит через бардак: — Выбирай что хочешь и бери.

— О, я не могу просто так взять, — говорит она, качая головой. — Назначьте цену. Я возьму то, что смогу себе позволить.

Ага, обязательно, когда рак на горе свистнет. Я куплю ей весь этот чертов амбар, если она захочет.

— Моя жена будет тебя вечно благодарна, если ты избавишь ее от части этого хлама. Она меня уже давно достает. Я, возможно, еще и доплачу тебе за услугу, — он смеется от души. — Давайте готовиться к вечеринке. После сможешь выбрать.

— Я… ты не против? — робко спрашивает она, и крошечная искра надежды вспыхивает в ее прекрасных глазах.

Для тебя? Что угодно. Вечеринка в амбаре, кадриль — я за.

— Я только что встретил дядю. Мы должны остаться.

Ее реакция мгновенна — она прикусывает нижнюю губу.

— Здесь есть мотель поблизости?

— Не глупи, сынок. Можете занять один из гостевых домов. Вы проезжали мимо них по пути сюда.

Элиза прочищает горло и пристально смотрит на меня.

— Я не взяла с собой ничего на ночь.

Спать голой — отличная идея.

— У меня есть аварийная сумка с одеждой в багажнике.

— Проблема решена, — говорит Кеннет. — Идем, девочки уже горят желанием познакомиться с тобой. Завтра я покажу тебе еще больше местности.

В гостевом доме одна спальня. Я бросаю сумку на пол и выбегаю наружу, чтобы не потеряться в фантазиях о том, как делю постель с милой рыжеволосой дамочкой, которая скачет на моем члене, пока мы оба не выдохнемся.

— Они заберут твою девушку, — говорит Кеннет, ведя меня к большому красно-черному амбару.

Мою девушку?

— Они там пищат и хихикают, как подростки.

Мое сердце теплеет за нее. Оказаться в центре большой любящей семьи — это то, чего она жаждет. Это не самое худшее чувство в мире, но оно не дается мне естественно. Оно неудобное, как новая пара парадных туфель, и мне понадобится время, чтобы привыкнуть к такому типу семейной жизни.

— Она не моя девушка. Мы просто… — зачем я ему это объясняю? — Это ничего серьезного.

— Так всегда бывает в начале, — смеется мой дядя.

— Я скоро должен вернуться домой, — зачем я продолжаю говорить? — Это ни к чему не приведет. Компания нуждается во мне.

— Нуждается? — на мое растерянное выражение лица он отвечает: — Ты управляешь не семейной лавкой. Это империя. В таком размере она самодостаточна.

— Я не могу все бросить. Моя мать, Джеки…

— Я не могу говорить тебе, что делать, сынок. Я столько всего упустил, не видя, как ты рос, — он качает головой и обнимает меня за плечи, на этот раз я не так напряжен. — Эта ферма — крупнейший поставщик для ресторанов и магазинов в штате, — говорит он с гордостью. — Мы переживали трудные времена. Но у меня всегда была Линда рядом. Можно построить бизнес, не будучи погребенным им. Мы построили все вместе. Эту прекрасную семью и ферму. Без них это ничего бы не значило.

Простая логика этого человека обезоруживает меня.

— Это работает не у всех.

Кеннет усмехается, развлекаясь.

— Я видел, как ты на нее смотрел. Готов поставить всех своих коз, что ты не планировал проводить с нами много времени.

Моя мать отправила меня сюда без всякого контекста.

— Я не знал…

— Все в порядке, сынок. Я тоже не могу отказать своей Линде ни в чем.

Семья приносит еду в амбар, длинный стол ломится от блюд, от которых слюнки текут. Моя тетя гордится тем, что все ингредиенты выращены на ферме. Груда знакомых сладостей привлекает мое внимание. Два круглых бисквита, похожих на шоколадный торт, с белой кремовой начинкой, которые всегда стояли в холодильнике моих родителей, всплывают в памяти.

— Я помню это, — теперь я понимаю, почему табличка была знакомой. Это был логотип на белой картонной коробке, которую я всегда находил в холодильнике незадолго до дня рождения.

Глаза моей тети блестят от непролитых слез.

— Как жаль, что я не могла делиться ими с тобой тогда.

Горькая обида заливает мои внутренности. Меня лишили любви и заботы семьи, и я даже не знал об этом.

Я нахожу Элизу разговаривающей с моими кузенами и другими гостями, пришедшими на вечеринку. Она выделяется с грацией водяной лилии в чистом пруду. Это не цветочное платье и не прическа. Это улыбка и блеск в ее глазах, когда они шутят.

Моя девушка прекрасна.

Несмотря на тревожные звоночки в голове, я расслабляюсь и веселюсь, пока Линда и Кеннет представляют меня целой ветви семьи. Они принимают меня без осуждения и рассказывают истории о том, как моя мать росла в этих краях. Интересно, как моему отцу удалось стереть все связи с ее семьей. Скучала ли она по ним?

Пока мой дядя окружен любящей семьей и друзьями, Ангус Роулингс превратил бы это в деловую возможность. Я не могу не представить, каким человеком я бы стал, если бы у меня была возможность проводить здесь лето, в окружении шумных кузенов и доброжелательных родственников.

Элиза то появляется, то исчезает из моего поля зрения, но я никогда не теряю ее из виду. Она смеется и танцует — видение, вибрирующее жизнью, маяк света, притягивающий меня.

Радость льется из нее, как радиоволны, и меня охватывает такое волнение, когда я вижу ее такой расслабленной в кругу моей семьи. Это вкус того, что могло бы быть.

Могла бы это быть моя жизнь?

Я хмуро смотрю на свой второй бокал рома, сделанного в Мэне. Узел застревает глубоко в горле, и я оставляю бокал на первой попавшейся ровной поверхности. Где тот мятный лимонад, о котором моя тетя так распиналась?

— Это место занято? — игриво спрашивает Элиза, кивая на скамью.

— Я думал, ты сегодня больше не заговоришь со мной, — дразню я ее.

Она резко поворачивает голову, и соломенно-рыжие пряди касаются моей челюсти.

— Прости. Ты знакомился со своей родней, — она звучит виновато. — Я хотела дать тебе приватность.

Музыканты замедляют темп до нежной мелодии, и мое тело действует само.

— Ты можешь это исправить, — я протягиваю ей руку, надеясь и боясь, что она согласится.

Элиза улыбается, глаза сияют, ее теплая ладонь крепко сжимает мою, пока мы пробираемся между другими парами. Пыльные доски пола скрипят под нашим весом, когда я притягиваю ее ближе, покачивание ее тела отзывается в каждом моем волокне.

Она понижает голос:

— Ты вписываешься сюда больше, чем думаешь.

— Я не знаю, как к этому относиться, — я позволяю правде выскользнуть. Но я бы не прочь это выяснить.

Голос певца вибрирует от эмоций, изливая проникновенную ностальгию о маленьком городке, потерянной любви и запахе сосен.

Я пойман в плен ее взгляда, не в силах отвести глаза. Ныряя в омуты теплой карамели, мое внимание сосредоточено на точках, где наши тела соприкасаются. Пульс, бьющийся в ее запястьях, задает ритм моему сердцу.

Амбар и вечеринка становятся блеклой акварелью из людей, деревянных балок и сухого сена.

— Тебя тоже учили танцевать?

— Да, но не так, — моя хватка становится крепче, незнакомая собственническая жилка бежит по венам. — Это считается крайне неприличным.

Ее губы приоткрываются, их мягкость манит меня попробовать их на вкус.

— Мы не хотим испортить твою репутацию и погубить твои перспективы, — она тихо смеется.

— Ты можешь губить меня сколько хочешь, Элиза, — я знаю, что стою на краю, на грани точки невозврата, и импульс не остановить.

Гирлянды над нами отбрасывают золотистое сияние, переливающееся в карих и золотых искорках. Цвета в ее радужках меняются, распускаясь, как шелковые лепестки. Распускающиеся темные пионы, такие нежные и красивые, затягивающие меня в свой завораживающий танец.

Я хочу сказать ей, как она прекрасна, но мой язык слишком тяжел для слов. Я опускаю голову, касаясь кончика ее носа, и она замирает, затаив дыхание. Ее лавандовый аромат, смешанный со свежей травой и имбирным элем, кружит мне голову.

Сильное гравитационное притяжение к ее губам ощущается естественным, и я закрываю расстояние между нами, мягко касаясь ее губ. Связь возникает без усилий и заливает меня теплом, а в животе происходит тревожный кульбит. Я не отстраняюсь, вдыхая ее сдавленный выдох, но даю ей шанс оттолкнуть меня, хотя желание снова попробовать ее на вкус подавляет все. Я хочу следовать за нитью, связывающей нас. Это похоже на то, чего я никогда не испытывал, и меня тянет в разные стороны — любопытство и страх.

Элиза сжимает мою рубашку в кулак, приподнимается на цыпочки и прижимается ближе, стирая микроскопическое пространство между нами. Это подстегивает меня, и мои руки обхватывают ее голову, поцелуй перерастает в нетерпение и страсть. Он переходит от робких прикосновений к скользящим, настойчивым и требовательным.

Неуверенное ощущение шага в пустоту заставляет мой пульс бешено биться. Когда мы отстраняемся, нас возвращает в слишком яркий и громкий мир. Мы не заметили, как песня сменилась, и гости хлопают и танцуют вокруг нас под быструю мелодию.

Она смотрит на меня, ошеломленная и раскрасневшаяся. Ее дыхание согревает мою шею, прежде чем она отступает на шаг.

Не говоря ни слова, Элиза разворачивается и направляется к выходу из амбара. Взгляд, который она бросает на меня через плечо, это чистый жар, не оставляющий места для интерпретаций.

Огромный костер, который мои кузены так рады были разжечь, ревет высоко позади нас, пока мы идем к гостевому дому, наши тени ищут друг друга на неровной грунтовой дороге. Немощеная тропа вокруг одной из теплиц оставляет позади звуки вечеринки, тишина раскидывается над зелеными холмами в ясное ночное небо. Это усиливает напряжение от всего невысказанного, разрастающегося по мере приближения к гостевому дому.

Когда наши руки соприкасаются тыльной стороной, моя кожа теплеет, и я сомневаюсь в своем здравомыслии из-за этой реакции. Но наши глаза встречаются, и я узнаю тот же трепет, окутанный тревогой, в Элизе, и мои пальцы обхватывают ее изящные, словно это самое естественное в мире.

Она осматривает утилитарный интерьер, пока я закрываю дверь и прислоняюсь к ней, любуясь ею. Здесь только маленький диван и металлическая фермерская кровать, которая сдвинута под окно.

Я потираю затылок, когда она поворачивается, выглядя неуверенной.

— Я могу лечь на диван.

Это последняя попытка дать ей выход. Поцелуй, изменивший сознание, ничего не меняет. Она все еще не из тех женщин, которым комфортны случайные связи, а я все еще уезжаю.

Элиза усмехается и переплетает свои пальцы с моими, искра решимости зажигается в ее глазах в залитой лунным светом комнате.

— Нет, — говорит она, ведя меня к кровати и слегка подталкивая. — Подожди здесь.

Я сглатываю и нервно киваю ей.

У меня пересохло во рту, напряжение сжимает грудь. Оставшись наедине с мыслями, я не жду долго, пока сомнения поднимают свою уродливую голову. Я не хочу разочаровывать Элизу. Возможно, это не лучшая идея.

Меня охватывает жар, я дергаю воротник.

Когда дверь ванной открывается и она появляется в проеме в одной из моих рубашек, я готов поставить все свои активы на то, что вселенная работает против меня, потому что она чертовски неотразима.

Прислонившись к дверному косяку, подол рубашки едва прикрывает ее. Она облизывает губы, не двигаясь с места. Она ждет меня. Мне требуется мгновение, чтобы разгадать ее нерешительность.

Это я всегда отстранялся. Не просил большего.

Электричество пронзает мое тело, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не звучать слишком отчаянно.

— Иди сюда.

Она становится между моих ног, и я разглядываю ее, скользя взглядом от шрама на лодыжке, вверх по стройным ногам, по застенчивой полоске кожи между грудью, виднеющейся сквозь расстегнутые верхние пуговицы, к розовым скулам и горящим глазам. Я касаюсь задней стороны ее икр, лаская путь к чувствительной коже за коленом, и она вздрагивает под моими ладонями, когда я впиваюсь пальцами в ее плоть.

— Ты настоящая? — шепчу я благоговейно.

Лунный свет, проникающий в комнату, рисует на ее коже кружевной узор от штор. Мои пальцы следуют по нежным теням-татуировкам под рубашкой, пока я не достигаю мягкой ткани ее трусиков, и она задерживает дыхание.

— Настолько настоящая, насколько ты хочешь меня видеть, — голос Элизы дрожит, и она покусывает край губы.

Я следую по шву ткани, к месту между ее ног, пока она смотрит на меня с приоткрытыми губами. Дразнить ее — значит истощать то терпение, которое у меня еще осталось, потому что все, чего я хочу, это трахнуть ее до потери сознания. Но мое любопытство ко всему, чем является и что делает Элиза, побеждает, и я нажимаю большим пальцем на влажную ткань ее трусиков, и она ахает, румянец, который я полюбил, разливается по ее коже.

Я прочищаю горло.

— Это то, чего ты хочешь? — я чертовски ненавижу то, как уязвимо я звучу.

Она гладит меня по щеке, опуская голову, пока наши лбы не соприкасаются. Ее губы скользят по моим, посылая волну удовольствия вниз, к самым пальцам ног.

Этот нежный, чертов поцелуй разбивает меня, и голод, который я сдерживал, вырывается наружу. Я вливаю его в следующий поцелуй, врезаясь губами в ее губы, покусывая и пробуя на вкус, пока мы оба не задыхаемся.

— Я хочу тебя, — стонет она мне в губы, и слова скользят между моими легкими, как бензин по огню. — Пожалуйста, позволь мне почувствовать тебя.

Люди просили меня о многом. Деньги, услуги, дорогие подарки. Элиза хочет только, чтобы я раскрылся перед ней. Понимает ли она, что после операции это самое трудное, что можно отдать?

Ее руки скользят по моей спине, хватая рубашку, но я не останавливаю ее, хотя мое сердце застряло в горле. Она прижимается к моим губам еще одним горячим поцелуем и откидывается назад, чтобы стянуть ткань, оставляя меня обнаженным, готовясь к ее реакции. Глаза широко раскрыты, губы припухшие, она роняет рубашку на пол. В ее глазах не жалость. Это признательность и голод, зеркально отражающий мой собственный.

Я уступаю еще немного, устав бороться с замешательством, которое она вызывает своим смехом, и с напряжением под пупком от ее твердых и теплых прикосновений.

Недели флирта, дразнилок и неоспоримого влечения привели к этому моменту, и я хочу сделать его незабываемым для нее. Я хочу врезаться в часть ее мозга и заставить ее дрожать еще долго после того, как я вернусь в Нью-Йорк.

Между нами слишком много пространства, кожа жаждет ее мягкости, и я притягиваю ее к себе на колени. Руки проскальзывают под рубашку, пальцы скользят вверх по внутренней стороне ее бедер в поисках ее тепла, костяшки касаются влажного пятна в ее центре. Дрожь пробегает по ней, и я сжимаю ладонь на ее ягодице, чтобы удержать ее.

Как бы ни тешило мое чувство собственничества видеть ее в своей рубашке, я медленно расстегиваю пуговицы, касаясь ее кожи, пока легкое движение не открывает мне прекрасную женщину, сидящую на мне верхом.

— Ты меня мучаешь, — говорит Элиза, и в уголках ее губ заметна нотка разочарования.

Следующей идет коса — шелк скользит сквозь мои пальцы, когда я распускаю ее волосы, позволяя волнистой медной завесе упасть на плечи и грудь.

— Я любуюсь видом. Не могу винить себя, когда ты выглядишь так.

Она — абсолютное видение, раскрасневшаяся, с затуманенными глазами, в простых синих хлопковых трусиках.

Мои руки блуждают по изящному изгибу ее шеи, и она теряет терпение, двигая бедрами, медленно и мучительно потираясь об меня.

— Легче, кошечка, — рычу я.

Она делает это снова, прижимая мою голову между своей грудью, и я нежно покусываю ее.

— Если ты продолжишь, я никогда не смогу посмотреть тебе в глаза.

Это может звучать, как шутка, но она не понимает, как близок я к тому, чтобы опозориться.

— Мне все равно, — ее голос становится более хриплым.

— Элиза, прошло больше шести месяцев…

— Есть много способов довести меня до оргазма, — говорит она, подчеркивая свои слова еще одним движением бедер. — Мне нужно чувствовать тебя внутри себя.

Она пытается меня убить?

В доме тихо, и я слышу каждый ее вздох.

Моя рука скользит вверх по ее позвоночнику, в волосы, и я двигаю бедрами навстречу.

Она стонет мне в губы, ее язык скользит между моих губ, и меня окатывает самый восхитительный шоколадный вкус. Я никогда больше не смогу смотреть на шоколад без эрекции.

С удивленным визгом Элиза оказывается на спине, а я смотрю на нее. Картографируя ее тело, запечатлевая каждую часть ее в своем мозгу. Каждый мягкий выдох, каждую дрожь и шелковистую текстуру ее кожи. Ее мышцы напрягаются под моими прикосновениями, когда я провожу носом по ее животу, осыпая поцелуями.

— Черт, Картер.

То, как она стонет мое имя, задыхаясь. Это огненный шторм, сжигающий хрупкие нити моего самообладания.

Легкий ветер снаружи наполняет комнату ароматом полевых цветов через приоткрытое окно, но я теряюсь в запахе ее кожи и несомненном аромате возбуждения, который приближает меня к безумию.

Раскинувшаяся передо мной, с растрепанными волосами и тяжело дышащая, полностью отпустившая себя, она — богиня.

— Ты выглядишь, как гребаный сон, — шепчу я в натянутую кожу над ее тазовой костью, и она вздрагивает, когда я медленно покусываю это место.

— Пожалуйста, — шепчет она, словно хочет большего, но не знает, как попросить.

Я откидываюсь назад, и она выглядит встревоженной.

— Я позабочусь о тебе, кошечка, — я упираюсь руками в ее колени и медленно скольжу пальцами вниз, по внутренней стороне ее бедер, пока они не касаются края ее мокрых трусиков.

— Я знаю, — тихо говорит она, обжигая мою кожу жаром своих глаз. Четыре простых слова, которые меняют мою химию мозга.

Я снова захватываю ее губы и наслаждаюсь ощущением ее груди на моей коже. Я опускаюсь ниже, покрывая поцелуями ее грудь, дразня соски и ниже, ее ногти впиваются в мою спину. Когда я достигаю линии трусиков и зацепляю пальцы за ткань, ее ногти впиваются в мои плечи, дрожь пробегает по ее телу.

— Ты не обязан, — голос звучит напряженно.

— Я думал о твоем вкусе уже некоторое время, — я стягиваю хлопок и рассматриваю ее, сглатывая. — Пожалуйста, не дай мне умереть от разочарования.

— Не драматизируй… — хриплый стон обрывает ее возражение, когда я прижимаюсь языком к ней.

Нужный звук, рождающийся в глубине ее горла, поджигает меня. Острое чувство цели ведет меня. Я хочу, чтобы она выпустила это. Громко. Чтобы я не слышал ничего, кроме ее криков и стонов.

Я провожу большим пальцем по ее мягкой плоти.

— Я могу пристраститься к твоему вкусу.

Глаза Элизы стеклянные, злой красный след поглощает ее шею и щеки.

— Не смейся надо мной, — говорит она робко, и я тщательно подбираю слова.

— О, милая. Разве я когда-нибудь давал тебе повод думать, что я люблю шутить? — я беру ее клитор и нежно посасываю, пока мне не приходится удерживать ее неподвижно на матрасе. — Я никогда не делаю того, чего не хочу. И сейчас я хочу, чтобы ты кончила мне в рот, — я собираю ее влагу на палец и дразню ее вход. — Ты понимаешь?

— Хорошо, — удается ей выдохнуть, когда я ввожу в нее палец, ее голова откидывается назад. Она горячая и влажная.

— Посмотри на меня, Элиза, — я добавляю еще один палец, и когда наши взгляды встречаются, я продолжаю лизать и пробовать на вкус, пока ее тело не вибрирует от напряжения. Нескольких движений моих согнутых пальцев достаточно, чтобы ее спина выгнулась над матрасом, она замирает, а затем ее пронзительный стон наполняет мою грудь удовлетворением, и мой член напрягается против молнии на брюках.

Подстегнутый желанием, но сдерживаемый сомнением, я остаюсь на месте, любуясь телом Элизы, когда она расслабляется.

— Поговори со мной, Картер, — мне трудно осознать, с какой легкостью она читает меня.

Я потираю челюсть, выдавливая слова.

— Думаю, стоит закончить на этом, пока я в выигрыше.

Тень боли скользит по ее затуманенным глазам, прежде чем она говорит:

— Разве ты не хочешь меня?

Я все порчу для нас обоих. Я встаю коленями на край матраса, нависая над ней, пока мои губы не находят сладкое место на ее шее.

— Нет ничего, чего бы я жаждал больше в этот момент, — признаюсь я в ее кожу. Следующую часть больно произносить, но она заслуживает правды. — Я не знаю, смогу ли. Если ты разочаруешься, это убьет мое эго.

Я ожидаю, что она посмеется надо мной, но я уже должен знать лучше.

Она обводит большими пальцами края моей челюсти, заставляя меня смотреть на нее.

— У тебя достаточно эго, чтобы поделиться, — усмехается она. — Я не хочу давить, если ты не готов, но… — ее ноги обвиваются вокруг меня, и она прижимается ко мне, легкое движение бедер сближает нас, заставляя тереться друг о друга. Мое зрение темнеет на секунду.

— Эта боль, которую я чувствую, — стонет Элиза. — Она мучительна. Только ты можешь ее унять, — говорит она, касаясь пуговицы на моих брюках. Ее доверие и желание обращают мои страхи в прах. Что бы ни случилось, она не осудит меня.

Я отвечаю глубоким поцелуем, запуская пальцы в ее волосы и наклоняя ее голову, чтобы получить больше.

Ее нежные пальцы обхватывают меня, и она шепчет мне на ухо:

— Я на контрацептивах.

Я так потерян в мысли о том, чтобы чувствовать ее без преград, что мысль о презервативе даже не приходит мне в голову. Слои сопротивления отпадают, и я беру то, что, как я думал, не мог получить. Остатки нашей одежды разбросаны где-то в углу, и я позволяю этой жажде к ней поглотить меня, окруженный ароматом Элизы и запахом крахмала от свежих простыней. Ее мягкие изгибы приветствуют меня, когда я прижимаюсь к ней.

Горячие вздохи Элизы подстегивают меня. Одной рукой я сковываю ее запястья над головой, а другой скольжу по ее центру, пока поток бессвязных «пожалуйста» не срывается с ее влажных губ.

Первый толчок наполняет меня эйфорией. Я выхожу и снова вхожу, медленно и уверенно, пока ее дыхание не учащается.

Я хочу сдерживать себя, прошло так много времени, а она совершенна, но она разводит ноги шире и упирается пятками мне в ягодицы, прося больше.

— Ты чертовски совершенна, — шепчу я между ее губ. Ее выдох — мой вдох, и это туманит мой разум, как наркотик.

Мое имя вырывается урывками, разбитое тихими стонами. Глаза цвета углей сияют в серебристом свете из окна.

— Ты такой хороший, — хрипит Элиза.

Мы находим ритм толчков и сопротивления, продиктованный желанием быть ближе, соответствовать бешеному стуку наших сердец. Она мечется под моей хваткой, сдерживая громкие крики удовольствия за сжатыми губами.

Я замедляю движения, чтобы привлечь ее внимание.

— Не надо, кошечка. Не прячь это от меня, — я вхожу до конца резким толчком, и она сжимает челюсть. — Я хочу слышать тебя.

Еще одно медленное движение, заставляющее ее выгнуть спину. Я повторяю движение, и она наконец дает мне то, что я хочу. Громкий стон, который проходит по моему позвоночнику и усиливает давление внизу живота.

— Вот так, хорошая девочка, — я проскальзываю рукой под ее спину и притягиваю к своей груди, проглатывая ее вздох. С ее ногами, обвивающими меня, я перемещаюсь к краю кровати и прижимаю ее к металлическому изголовью.

— Держись за перекладину, — слова царапают мое горло. Я так близок, но хочу большего от нее.

Ее руки тянутся вдоль перекладины, и ладони обхватывают раму с облупившейся краской, и это дает мне полный обзор на ее грудь. Все еще сидя на коленях, я развожу ее шире и снова вхожу, старая кровать скрипит под нами.

Ее стенки пульсируют вокруг меня, и я теряюсь в бреду от этого ощущения, окруженный ее сладким запахом и всхлипами. Это поглощает меня, затрагивая каждое нервное окончание.

— Прикоснись ко мне, — стонет она, когда я с размеренным ритмом прижимаю ее к изголовью, скользя рукой между нами.

Я добираюсь до того места, где наши тела встречаются, и вырисовываю ленивые круги, усиливая нажим с каждым движением, пока она не вскрикивает. Ее растрепанные волосы, запрокинутая голова, мелодия наших тел, сливающихся воедино. Это слишком много. Мои мышцы напрягаются, пока напряжение в теле не разряжается хриплым криком, и мне приходится опереться на изголовье, чтобы устоять.

Ее руки обхватывают меня, и мы оба тяжело дышим, мой пульс неровный. Слова Элизы приглушены моей грудью.

— Если так ты боялся меня разочаровать, — выдыхает она, обессиленная. — То я не знаю, смогу ли выдержать уверенного Картера.

Я издаю резкий смешок. Мне следовало бы беспокоиться, что я не спешу перевернуться и уйти. Возможно, дело в том, что это первый раз, когда я занимаюсь сексом после больницы, но это было по-другому. Не просто способ снять напряжение.

Когда мы спускаемся с небес на землю, она становится серьезной и настороженной, хотя я не двигаюсь, и ее стенки все еще пульсируют вокруг меня.

Это должен быть успокаивающий поцелуй, но наши губы начинают двигаться вместе. Без спешки, но не желая отпускать нить, связывающую нас.

Мы обменивались прикосновениями и тайнами в темноте. Когда она спрашивает меня о моей жизни, слова приходят легко. Она — хрупкий огонек света, который я хочу прижать к своей груди, пока он не согреет меня изнутри.

Дыхание Элизы становится ровным, и она засыпает, сжимая мою руку.

Когда я уже почти проваливаюсь в сон, меня внезапно пронзает паника, и я застываю. Я не использовал презерватив.