В этих немногих словах видим новую драму, тем более подавляющую, что она, видимо, в семинарии — явление заурядное. Ученик сказал «в классе при учениках» своему учителю, что тот поступил несправедливо. Почтенный педагог, повидимому, ни на одну минуту не усомнился квалифицировать этот проступок, как оскорбление подчиненным должностного лица при исполнении, служебных обязанностей. При этом г. Петрушевский остается глубоко уверенным, что он совершает акт величайшей педагогической предусмотрительности и вместе христианского всепрощения, если дает преступнику три дня срока на размышления. Три дня прошло, и преступник, быть может, и не подозревавший, что от него ждут плодов, достойных покаяния, ничего подобного не обнаружил. Тогда семинарский педагог, будучи подавлен бременем собственного великодушия, докладывает о проступке старшего Крещенского инспектору, и... Крещенского увольняют из семинарии. Как это просто, классически просто! Достаточно доложить о каком-нибудь проступке ученика инспектору, чтобы ученик тотчас же был уволен. При этом нет ни малейшего намека на расследование проступка (как мы это особенно ясно видели на примере младшего Крещенского и Бальцера), ни на какую-нибудь соразмерность наказания с проступком. Ведь за проступок старшего Крещенского ему в худшем случае предстояло какое-нибудь дисциплинарное взыскание. Вместо этого — увольнение. Для семинарских педагогов осталось совершенно неуловимым то обстоятельство, что в несомненном проступке старшего Крещенского, осмелившегося сделать замечание своему учителю, есть такие черты благородной прямоты и честного, открытого протеста, при надлежащем направлении которых из этого юноши образовался бы далеко не бесполезный для общества работник. Но семинарские педагоги, которым, очевидно, не по плечу такая кропотливая работа, решили дело гораздо проще, постановив уволить дерзкого протестанта и тем пресечь зло в корне. Мало того, проступок старшего Крещенского так подавляюще подействовал на воображение семинарской инспекции, что вставал каким-то пугалом при самых мелких, незначительных случаях. Достаточно было инспектору увидеть младшего Крещенского не в глаженой рубахе, как невольно срывается у него резкое замечание: «так и видно, что вы — брат уволенного за дурное поведение Крещенского».

Судебное разбирательство дела Крещенского, конечно, не имело в виду выяснить полную картину семинарской педагогии и лишь слегка поднимало угол завесы, скрывавшей эту печальную картину, там, где это требовалось по ходу дела. Но из тех немногих и отрывочных данных, какие представило нам судебное разбирательство дела Крещенского, достаточно видно, как мало в семинарской педагогии здравых и истинных педагогических понятий. Можно даже сказать, не опасаясь впасть в преувеличение, что собственно педагогический элемент здесь даже вовсе отсутствует. Атмосфера моральных отношений более напоминает здесь специальные дисциплинарные учреждения, чем заведения для воспитания юношества, «в надежду пастырства». Ведь, если где в особенности нужно «сердечное попечение» о питомцах, воспитание в них нравственной чуткости, так это больше всего в духовной школе, так как отсюда именно должны выходить деятели, непосредственную задачу которых составляет практическое проведение в общество начал морали, чувств любви и всепрощения. Между тем, судебное разбирательство дела Крещенского не обнаружило ни одного сколько-нибудь значительного факта, из которого можно было бы заключить, что между воспитателями и воспитываемыми существовали какие-либо иные отношения, кроме служебно-профессиональных. За то отношения последнего рода процветают и культивируются здесь в высокой степени. Как мы видели, духовные педагоги всю суть своих педагогических обязанностей полагали в том, чтобы, получив донесение о проступке воспитанника, представить это донесение bona fide следующей по рангу начальственной инстанции, при чем последняя из этих инстанций — семинарское правление, — имея дело с номерами и отношениями и не видя за ними живых людей, не скупилась на самые суровые резолюции, без различия вины и проступка. В этом формально-чиновничьем исполнении служебных официальных обязанностей нет никакого намека на нравственное их значение. В теперешнем педагогическом строе семинарской педагогии так же, как и в давнопрошедшие времена достопамятной бурсы, видим не отцов и детей, а тех же подчиненных и начальников, или, как их когда-то называли, командиров. На почве создаваемых этим командирством отношений и разыгрываются драмы, подобные той, с которою пришлось ведаться суду в деле Крещенского. Все это дело — чистейший продукт семинарских педагогических отношений. В доказательство этой своей мысли, помимо приведенных уже фактов, сошлюсь на следственный протокол — в изложении газетного судебного отчета. «Выйдя из квартиры инспектора, Крещенский прошел через рекреационный зал в сборную комнату для преподавателей, что-то крича и размахивая кинжалом. Находившиеся в то время в сборной комнате преподаватель Гневушев и помощник инспектора Козловский поспешно скрылись. Как показал швейцар Свиридов, Крещенский в сборной комнате кричал: «дайте мне Павла Петровича» (так зовут преподавателя Петрушевского, по инициативе которого был уволен из семинарии брат Ильи Крещенского, Григорий). Затем был приглашен городовой Чумаченко. Увидев последнего, Крещенский бросил кинжал и, сказав: «теперь делайте со мной, что хотите», разрыдался. Городовой растерялся и не знал, что ему делать. Между тем, Крещенский, заливаясь слезами, рассказал, что еще недавно уволен из семинарии его брат, которому оставалось два года до окончания курса. Теперь же и его прогнали, и он не знает, как ему явиться домой, к своим родителям. Предложению отправиться в участок Крещенский спокойно подчинился, и только на лестнице, встретив преподавателя Гневушева, крикнул ему: «Гневушев, что же это, за одну четверть двух братьев!»

Крещенский присужден был судом сословных представителей к пяти годам тюремного заключения. Заинтересовавшись его делом, я посетил его в киевской тюрьме. Какая это горячая, прямая и чуткая натура! Но отчаяние и тяжелые тюремные условия сломили его, он вскоре умер от скоротечной чахотки.

Страшно становится от этих педагогических условий, вкладывающих кинжалы и револьверы в руки детей-питомцев. И больно, глубоко больно за этих детей, искалеченных школою, толкнувшей их на путь преступления.

Условия эти невольно переносят нас мыслью, по крайней мере, века за два назад, в героические времена духовной бурсы... По рецепту Духовного Регламента и современной ему педагогической системы — «ифики-иерополитики», попавший в бурсу «аще и тигр нравом будет, агнчую тамо кротость восприимет на ся». Жизнь бурсаков в особом «доме образом монастыря» (по выражению Регламента) подчинена была самой строгой регламентации со стороны начальства, самой строгой дисциплине. Сам составитель Регламента сознавался, что «такое младых человек житие, кажется быти стужительное и заключению пленническому подобное; но, — прибавляет он, — кто обыкнет так жить — хотя через един год, тому весьма сладко будет». Но очевидно, на самом деле не так сладко жилось в духовных школах, как о том красноречиво свидетельствуют внушительные цифры самовольно убежавших из школ учеников. И не удивительно. Школьная педагогия не возвышалась до широкого понятия о воспитании, а ограничивалась одними служебно-профессиональными требованиями. Школьное образование сливалось со службою, и ученик трактовался, как полный гражданин, человек уже служащий и присяжный. Вследствие этого педагогические начала в школах естественно заменялись юридическими, а воспитание обращалось в одну дисциплину, которая вместо нравственного развития имела своей задачей лишь водворение внешнего порядка, благопристойности и субординации. Все педагогические требования от воспитанника сводились к требованию от него аккуратного исполнения его служебных официальных обязанностей без какого-либо намека на нравственное значение последних. «Отношения учителей к ученикам и учеников между собою были чрезвычайно ложные и странные. Собственно нравственных отношений ни в том, ни в другом случае не было, самые добрые наклонности иного начальника или наставника уступали неуместной и нелепой официозности. Учителя слишком униженно держали себя перед начальством. Ученики смотрели на учителей не как на добрых наставников, но как на слишком строгую полицейскую власть; они умели только бояться, а не любить и уважать»1. И, действительно, вследствие преобладания в школьном воспитании юридических начал над нравственными, собственно педагогические отношения учителей и начальников к ученикам были крайне слабо развиты. Во всем строе школьной корпорации видим не детей и отцов, а исключительно подчиненных и начальников, или, как их тогда выразительно называли, командиров. Это командирство, охватывавшее собою все школьные отношения сверху донизу и являвшееся лучшим выражением тогдашней педагогической грубости, особенно заметно выражалось в школьных наказаниях; последние имели исключительно карательный, а не нравственно-исправительный и воспитательный характер и отличались большою грубостью, так что от них поистине «жить в семинарии становилось всячески невозможно». «Среди этой грубой системы семинарских экзекуций, — говорит профессор Знаменский в своем труде о духовных школах, — и вырабатывались эти долго господствовавшие в наших бурсах, дожившие и до нашей памяти, типы старых бурсаков — кремней, притерпевшихся к плетям и физической боли экзекуций до такой степени, что, по пословице, уже ни за каким лишним тычком не гнались, способны были выдержать какие угодно истязания от начальства, не уступив ему ни на волос, могли хоть сейчас же отправиться под шпицрутены солдатской службы или под муки тайной канцелярии, — вырабатывался тот и доселе известный по преданиям бурсацкий закал, во имя которого всякая чувствительность, нежность нравственного чувства, особенно совестливость пред педагогическими внушениями преследовались в среде учеников, как черты бабьи, недостойные порядочного бурсака, — закал, который обязывал человека и делал для него возможным не поморщиться под самыми жгучими ударами и этою геройскою, презрительною бесчувственностью к наказанию уколоть и посрамить бесившегося педагога... Выйдя потом из школы на службу, эти закаленные люди, презиравшие и свои и чужие страдания, сами делались тиранами своих подчиненных или по крайней мере своих жен и детей и верными продолжателями той же системы кар и жестокостей»2.

Все это было давно, сотни лет тому назад. Но если сравнить эти факты с настоящими, только что приведенными, то где же положительные стороны двухвековой эволюции духовной школы?..