Полное банкротство духовной школы — факт несомненный, ярко бьющий в глаза. Ещё недавно — месяц-два тому назад — «бастовали» почти все духовные семинарии (свыше сорока) и все академии. Теперь некоторые из них под сильным давлением приступили к занятиям; но факты, которыми сопровождаются эти занятия, все такого рода, что лучше бы вовсе и не начинать их. Демонстрации, хотя бы и самые решительные, уже потеряли всякое значение; к ним уже привыкли и приспособились семинарские педагоги, и они уже не действуют. Все чаще и чаще появляются в печати известия о разных слишком сильнодействующих средствах, к которым прибегают потерявшие всякую веру в какой-нибудь выход и доведенные до отчаяния питомцы духовной школы. Вот один из последних фактов.
В харьковской семинарии в январе текущего года из-за обычных волнений арестовано было несколько семинаристов. Часть семинаристов, по сочувствию арестованным, бросила учиться, другая часть продолжала занятия. Через некоторое время семинарская жизнь вошла в свою колею. Но тут семинарское начальство решило, что пора ему опять действовать, и, когда все успокоилось, уволило еще 23 души, кроме арестованных. Семинаристы заволновались и, собравшись 28 февраля на сходку, пригласили туда же ректора. Ректор не приходил и не принимал пришедших к нему на квартиру семинаристов. Тогда последние выломали дверь, проникли в квартиру ректора и здесь потребовали, чтобы уволенные были обратно приняты в семинарию. Ректор решительно отказал. В это время один из семинаристов подскочил к ректору и плеснул ему в лицо серной кислотой. Ректор с криком убежал, а семинаристы начали бить, и ломать все, что попадалось под руку. Явилась полиция, войска, прокурор; пошел обыск, допросы, аресты; арестованные отправлены в участок, а в семинарии оставлен полицейский наряд.
Случай этот — не единственный. Этого мало, — он далеко не первый. За последние годы все чаще и чаще попадаются в повременной печати сообщения о кровавых конфликтах в духовной школе. Но дело обыкновенно оканчивалось тем, что несколько или даже несколько десятков молодых жизней выбрасывалось на улицу и всколыхнувшаяся поверхность жизни учебного заведения вновь принимала наружно спокойный вид — до нового волнения. Где причина этого? Конечно, она имеет общие корни с положением школы у нас вообще. Но в духовной школе есть еще много и специфических причин, вызывающих ее спорадические волнения. Не буду касаться чисто учебной стороны дела и определяемых этой стороной образовательного уровня и правового положения воспитанника духовной школы. Ограничусь только педагогической стороной, да и здесь возьму лишь два случая, так как оба они имеют много общего и дают некоторый ключ к уразумению существа семинарской педагогической обстановки. Дело происходит в стенах одного и того же, заведения, действующими лицами являются те же по своему положению лица — воспитанник и инспектор, и даже характер столкновения тот же — такой же дикий и кровавый, — так что картина имеет в общем типический характер.
В июне 1904 года в киевской семинарии воспитанник стрелял в инспектора семинарии иеромонаха Арсения; не попав в цель (инспектор укрылся за колонну) и видя, что его обезоружат, он стреляет в себя и опасно ранит себя в голову; воспитанник этот, кажется, потом умер от раны.
В стенах той же киевской семинарии незадолго переду тем имела место не менее печальная история — также покушение на жизнь инспектора иеромонаха. Дело об этом покушении попало в суд, и судебное разбирательство приподняло угол завесы, скрывавшей педагогические приемы, с последствиями которых пришлось считаться уже уголовным порядком.
Суть дела такова: воспитанник II класса семинарии Илья Крещенский, вместе со своим товарищем А. Бальцером, ездил кататься на лодке по Днепру и во время катанья пил водку; желая скрыть свое опьянение, он по возвращении с катанья отправился в семинарскую больницу. Фельдшер больницы донес о проступке Крещенского инспекции, и Крещенский с Бальцером были уволены из семинарии. Крещенский узнал о своем увольнении в день роспуска на пасхальные каникулы — 9 апреля. Под влиянием такого известия он бежит на расположенный рядом с семинарией толкучий рынок, покупает кинжал, отправляется с этим кинжалом к инспектору и, получив от него увольнительный билет, наносит ему кинжалом рану. В результате — суд сословных представителей, определивший 5 лет тюремного заключения с лишением прав.
Оставим в стороне факт покушения и остановимся на обстоятельствах увольнения Крещенского из семинарии. Подробности этого увольнения рисуют типическую картину семинарской педагогии.
Крещенский увольняется, повидимому, за пьянство. Пьянство, положим, менее всего может поощряться в учебном заведении. Но прежде, чем увольнять воспитанника, необходимо установить самый факт его пьянства, как известной наклонности, выразившейся в целом ряде проступков. Между тем из судебного отчета видно, что хотя случаи пьянства в семинарии вообще нередки, но Крещенский ни в чем подобном ранее замечен не был. Допустим, что и единичный случай опьянения может заключать в себе черты, вызывающие необходимость в исключении данного воспитанника из среды его товарищей. Но в том-то и дело, что даже единичный проступок Крещенского, послуживший причиною его увольнения, вовсе не был установлен и даже расследован. Один из помощников инспектора сказал по этому поводу на суде буквально следующее: «больничный фельдшер мне передал, что Крещенский в конце марта напился пьян и потому явился не в главный корпус, а в больницу, где и проспался. Об этом я доложил инспектору, а тот направил дело в правление семинарии. Сам я не видел Крещенского пьяным». На вопрос присяжного поверенного, обращенный к тому же помощнику инспектора, проверял ли он, где и как напился Крещенский и действительно ли тот был пьян, помощник инспектора ответил: «Нет, я этого не делал». «Не слышали ли вы, — спрашивал далее защитник, — что больничный фельдшер был сильно недоволен на Крещенского, так как между ними раньше была ссора?» На это последовал ответ: «Нет, не слышал». Другой помощник инспектора на вопрос, было ли произведено расследование по поводу того, что подсудимый напился пьян, ответил: «Нет; об этом было доложено только инспектору, а он передал дело в правление».
Факты, таким образом, получаются весьма красноречивые. Высшим педагогическим авторитетом в семинарии и вершителем педагогических дел является больничный фельдшер. Не только инспекции, но и семинарскому правлению, решавшему судьбу воспитанника Крещенского, «ни в уме было, ни в разуме, в помышленьи того не было», чтобы подвергнуть сомнению и расследованию заявление фельдшера. И горе тому из семинаристов, который навлек на себя его неудовольствие!
Но если воспитанник Крещенский, не замеченный вообще в наклонности к пьянству, тем не менее уволен был по голословному доносу, при том со стороны лица, непричастного к педагогическому персоналу, то остается допустить, что уволенный своим предыдущим поведением и успехами создал себе столь шаткое положение в семинарии, что достаточно было одной капли какого-нибудь недоказанного доноса — и чаша долготерпения семинарского начальства должна была переполниться. Вопрос о поведении и успехах Крещенского достаточно выяснен на суде. Тот самый помощник инспектора, по заявлению которого Крещенский представлен был инспектором к увольнению, на вопрос защитника, был ли Крещенский испорченным мальчиком, ответил: «Нет, испорченным его нельзя было считать, но он не был и из лучших по поведению». Дальнейший разговор между защитником и тем же помощником инспектора судебный отчет передает в следующем виде.
«Прис. повер. Якубовский. Может быть, в последнее время воспитанники семинарии вообще стали вести себя хуже? Может быть, замечались протесты, свистки и вообще враждебные демонстрации по адресу инспекции?
Свидетель. Да, все это было.
Присяжн. повер. Но Крещенский когда-нибудь был в этом замечен?
Свидетель. Нет, Крещенский никогда в этом замечен не был.
Присяжн. повер. Вообще, вы можете сделать характеристику его?
Свидетель. Нет, не могу, ибо всех воспитанников у нас около 600.»
То же самое, только другими словами, говорил и второй помощник инспектора, отвечая на вопросы товарища прокурора.
«Товарищ прокурора. Не заметно ли было в последнее время вообще беспорядков среди учеников?
Свидетель. Да, замечались беспорядки, например, в столовой, и затем при появлении инспектора по адресу последнего устраивались враждебные демонстрации. Вообще случаи буйств и свистков были нередки.
Товарищ прокурора. Когда однажды ученики швыряли поленьями в дверь одного из помощников инспектора, Крещенский тогда принимал участие?
Свидетель. Нет. Впрочем, осталось совершенно неизвестным, кто там участвовал.
Прис. пов. Якубовский. Какую характеристику вы дадите Крещенскому?
Свидетель. Крещенский очень хорошо учился. Товарищи нередко обращались к нему за разъяснениями вопросов. Крещенский и возмечтал о себе много и стал горд».
Преподаватель Гневушев характеризовал на суде Крещенского, что «это был очень способный мальчик, и учился он хорошо... Он был грубоват. Но это у него была такая манера обращения, что-то прирожденное. Бахвальства же или чего-нибудь подобного я в нем не замечал».
Наконец, относительно успехов Крещенского следствие установило: «из совокупности целого ряда показаний преподавателей Крещенского и товарищей видно, что обвиняемый учился очень хорошо и был первым учеником, хотя, впрочем, в последнее время он стал заниматься несколько менее прилежно».
Из всех приведенных данных получается такая картина. Крещенский — весьма способный мальчик, не только учится очень хорошо, но даже был первым учеником. Хотя он и не был из лучших по поведению, но, по заявлению самой инспекции, испорченным его нельзя было считать. Манера обращения у него, правда, была грубовата, но то не было в действительности выражением его характера. Когда среди воспитанников начались протесты, свистки и вообще враждебные демонстрации по адресу инспекции, доходившие до того, что в дверь одного из помощников инспектора швыряли поленьями, Крещенский вовсе не был замешан в эти беспорядки. Мало того, один помощник инспектора, — тот именно, который так доверчиво отнесся к доносу больничного фельдшера и по заявлению которого Крещенский представлен был инспектором к увольнению, — с редкою добросовестностью заявляет на суде, что он вовсе не знал Крещенского и потому не может дать его характеристики («ибо всех воспитанников у нас около 600»). Другой помощник инспектора также мало знает Крещенского и, видимо, кофузясь этим обстоятельством, пускается в весьма тонкие и глубокомысленные, но более чем шаткие психологические соображения, что семена преступления посеяны в душе Крещенского латинскими герундивами и супинами; таким образом все тот же злополучный классицизм развил в Крещенском сатанинскую гордость и повлек его на путь преступления...
За что же в таком случае был уволен Крещенский? За пьянство? Но ни в пьянстве, как пороке, ни даже в отдельных случаях опьянения Крещенский не был замечен инспекцией. За малоуспешность? Но он учился не только очень хорошо, но даже был первым учеником. За дурное поведение? Но таким он вовсе не отличался и попросту даже вовсе не был известен инспекции ни с дурной стороны, ни с хорошей («ибо всех воспитанников у нас около 600»). Так за что же он уволен? Неужели уволен — «ибо всех воспитанников у нас около 600», следовательно и без него останется еще достаточно?
Едва ли можно допустить более слабое представление о требованиях педагогии и даже просто о добросовестном исполнении своего служебного долга, чем это видим в данном случае. Виноват ли в действительности воспитанник или нет, заслуживает ли он исключения или каких-либо воздействий воспитательного свойства, не будет ли некоторою общественною потерей, если вышвырнут на улицу даровитый человек и вместо полезной работы для общества пойдет по пути преступления, — все это вопросы, повидимому менее всего привлекающие к себе внимание семинарского педагогического персонала. Последний, как мы видели, вовсе не затрудняет себя изучением того «педагогического материала», который находится в его распоряжении и над которым производятся столь решительные операции, совершенно без какой бы то ни было педагогической мотивировки.
При всем старании найти какую-нибудь мотивировку в столь суровом отношении семинарской инспекции к Крещенскому, можно указать в этом отношении лишь на одно обстоятельство, рисующее при том педагогические ее воззрения с самой невыгодной для нее стороны. Жалуясь на следствии, что инспектор семинарии обращался с ним крайне грубо, был по отношению к нему несправедлив и вообще всячески преследовал его, Крещенский указал при этом, что такое отношение к нему инспектора особенно резко стало проявляться со времени увольнения старшего брата Крещенского. То же самое показал на суде вызванный в качестве свидетеля ученик семинарии Маркевич, «дававший показание, дрожа и стараясь отмалчиваться». «Я был свидетелем, — говорил он, — как однажды инспектор, о. Филарет, увидел Крещенского не в глаженой рубахе, сделал ему замечание и сказал: так и видно, что вы брат уволенного за дурное поведение Крещенского». «Замечание это было сделано очень резко», скромно прибавляет отмалчивавшийся свидетель. Главная вина Крещенского состояла таким образом в том, что он был братом своего уволенного ранее брата. Семинарские педагоги обнаружили в этом случае замечательную приверженность к ветхозаветному кодексу педагогической морали — о взыскании преступлений даже до четвертого рода, — и за грехи старшего брата Крещенского решили искоренить из семинарии даже память о фамилии Крещенских. Интересно поэтому знать, что за злодей такой был старший Крещенский, если уже одно родство с ним влекло к увольнению из семинарии. В этом отношении имеем если не вполне обстоятельное, то все же достаточно ясное показание преподавателя П. П. Петрушевского, который был виновником увольнения старшего Крещенского. Г. Петрушевский показал, что-«брат подсудимого, Григорий Крещенский, был уволен перед Рождеством. Дело было так. Одному ученику я поставил в четверти неудовлетворительную отметку. Крещенский в классе при учениках сказал мне, что я поступил несправедливо. После этого я три дня ждал, что Крещенский извинится. Но он не извинился. Тогда я о его проступке доложил инспектору, и он (?) был уволен. После этого товарищи уволенного приходили ко мне и просили за него, но я уже ничего не мог сделать».