Около двадцати лет тому назад мне пришлось познакомиться с молодым гимназическим учителем древних языков (теперь его уже нет в живых). В связи с мыслями о некоторых вопросах школьной жизни я часто вспоминаю личность и деятельность этого учителя, в своем роде замечательного и единственного. На вид это был жизнерадостный, веселый, приветливый, ласковый юноша, на которого всякому было приятно смотреть, кто только с ним ни встречался и ни беседовал. Казалось, что этот юноша, только что приехавший прямо с университетской скамьи в захолустный провинциальный город, тотчас же сойдется с местным обществом, приобретет знакомства и завертится в провинциальных удовольствиях, столь соблазнительных для молодого человека, который встал, как говорится, на ноги, получил самостоятельное положение и среди скуки провинциальной жизни повсюду является желанным гостем и встречает самый радушный прием.
Мой знакомый — буду его называть псевдонимом Иванов — по внешности имел все данные, чтобы вступить на покатую дорогу такого беспечального существования, заканчивающегося обычно ординарной пошлостью. Он, повторяю, производил обаятельное впечатление своим веселым, открытым, приветливым характером, был человек живой, интересный, разговорчивый — сущая находка для скучающей захолустной публики.
Однако очень быстро оказалось, что Иванов вовсе не склонен срывать цветы провинциальных удовольствий и успехов и что у него имеется своя программа жизни, совершенно непохожая на обывательскую. Деликатно, любезно и несколько смущенно, но крайне решительно он отклонял все предложения «зайти вечерком» и выходил из дому лишь на уроки в гимназию да на короткую прогулку. Остальное время, к величайшему удивлению не только обывателей, но и своих товарищей-учителей, Иванов занимался.
Вся его маленькая, чистенькая квартирка, состоявшая из двух комнат, была завалена книгами, которые, впрочем, содержались в образцовом порядке.
Книги были преимущественно педагогического и учебного содержания: сочинения по педагогике и методике, учебники, лексиконы, хрестоматии и т. п.
При ближайшем знакомстве с Ивановым я узнал, что он со всей горячностью юности увлечен учительским делом и что первые впечатления учительства наполняют его энтузиазмом и восторгом.
Он говорил, что такого духовного удовлетворения, такой радости и счастья он даже не ожидал найти в учительстве, хотя всегда его любил и к нему стремился.
В своих ребят он прямо был влюблен. Он не уставал о них рассказывать, восторгался их наивностью, чистотой, простодушием, находил в каждом из них особые достоинства и прелести. Он говорил, что учить таких детей, пробуждать их мысль, развивать их силы, отвечать на их запросы, давать им знания, иметь с ними постоянное и тесное духовное общение — это такое счастье, о котором трудно и мечтать.
Но, — говорил он вместе с тем, — чтобы быть достойным этого счастья, надо самому работать: надо пополнять пробелы своего образования, изучать свой предмет в той форме, в какой он нужен для школы, знакомиться с педагогической и учебной литературой, надо тщательно готовиться к урокам.
Потому-то Иванов так дорожил своим временем и отказывался от знакомств.
Подготовка к урокам имела в глазах Иванова особое значение. Посвящая себя учительской профессии, он решил, что никогда не пойдет по стопам своих бывших учителей. Ученические годы на школьной скамье, о которых он вспоминал с ужасом и негодованием, были для него показателем негодных и вредных приемов обучения. Он надеялся проложить свои собственные пути в преподавании и верил, что ему это удастся. Он мечтал сделать свой предмет (это древние-то языки!) не ненавистным, а, наоборот, любимым и интересным для учащихся. Он с юношеским задором думал, что можно поставить дело так, что не будет учеников неуспевающих и отсталых. Все, по его мнению, зависело от учителя, его добросовестности, его любви к делу и к учащимся.
Учитель, — говорил он, — должен не только знать свой предмет, но должен так готовиться к уроку, чтобы заранее предвидеть всякую мелочь, всякое затруднение и иметь на все ответ. Должен заботиться, чтобы ни одной минуты классного времени пе пропадало бесплодно. чтобы были использованы силы, внимание и понимание каждого ученика.
С удивительной пунктуальностью, настойчивостью, терпением, свидетельствовавшими о железной силе воли в этом веселом и ласковом юноше, Иванов проводил намеченную программу.
Подготовка к урокам отнимала у него массу времени. Он вникал в каждое слово, в каждую фразу, которые назначались на будущий день для разъяснений, рылся в лексиконах и учебниках, делал всякие выписки и заметки, вел дневники, в которых отмечалось все о каждом ученике, подчеркивалось, на кого и на что нужно обратить внимание, что спросить, что повторить, и пр.
С такой же тщательностью Иванов обдумывал материал для домашних занятий учеников и для их письменных упражнений. Проверку и исправление письменных упражнений он довел до высоты совершенства, не жалея на это дело ни времени, ни сил.
Словом, добросовестность своего отношения к преподаванию он довел до педантизма. Но, будучи добрым и мягким человеком, жалея и любя детей, он был педантом по отношению только к себе, а не к ученикам. Всегда веселый, приветливый, ласковый, он старался дать им все, требуя от них только возможного и доступного.
Естественно, разумеется, что столь необыкновенный учитель быстро завоевал симпатии и расположение учащихся, и под его руководством они с охотой занимались даже такими сухими предметами, как латинская и греческая грамматика.
Так продолжалось с полгода, и эти полгода Иванов, по моему мнению, воплощал собой мечту истинно счастливого человека, — мечту, которая, как известно, считается неосуществимой.
В личной жизни он был настоящий аскет: работая целыми днями, он не допускал себе никаких удовольствий, не курил, не пил, мало ел и мало спал, но чувствовал себя всегда настолько хорошо и был так доволен и весел, что его многие спрашивали: отчего вы такой веселый и жизнерадостный? — Оттого, что мне мало нужно! — отвечал Иванов.
Словом, это был редкий человек и редкий учитель. Это был учитель, который не хотел мириться с тем, что школа должна проваливать и просеивать слабых учеников. Если это происходило в действительности, то виною тут были, по мнению Иванова, педагоги. И он упорно и настойчиво хотел поставить свое дело так, чтобы на нем не лежало нравственной ответственности за «малых сих». Сначала, как я уже заметил, казалось что Иванов достигнет своей цели.
Но затем пошло иначе. За первыми успехами последовали неуспехи и разочарования. Появились ученики слабые и отсталые и пришлось ставить им «двойки». Чтобы подогнать их под уровень класса, Иванов, не жалея себя и, на этот раз, и учеников, стал заниматься с ними отдельно по праздникам. Когда и этого оказалось мало, он назначил им отдельные занятия и в будни, по вечерам. Это было уже ненормально. Не говоря о том, что на себя он взвалил адскую работу, для учеников такие занятия стали утомительны и скучны, и они начали ими тяготиться. Им трудно было и потому, что из-за латинского и греческого языков у них страдали другие предметы. Словом, в результате к концу года получилась обычная картина: одни учились легко и хорошо, другие хотя и с трудом, но все же шли вперед, третьи безнадежно отставали, несмотря на героическую энергию и старания учителя поднять их успешность. Таким образом, теория личности, как главного и единственного фактора педагогического успеха, на примере молодого учителя потерпела полное и печальное фиаско. Подвижнический труд и подвижническая жизнь Иванова с внешней стороны пропали даром. У нерадивого формалиста учителя, который всю педагогию основывал на задавании «от сих до сих» и на выставлении двоек и единиц, получался тот же внешний результат, как и у человека, вложившего в обучение всю свою душу. Внутреннее, облагораживающее, педагогическое влияние на учеников личности Иванова и его занятий, несомненно, было огромно, но его нельзя было заметить по внешним признакам, оно не проявлялось в формальных результатах, и этого, к сожалению, было достаточно, чтобы Иванов радикально переменил свои взгляды, ударившись из одной крайности в другую. Прошло два-три года, и уже трудно было бы узнать того одушевленного прекрасными и добрыми стремлениями молодого учителя, который так верил в детей, так их любил, так старался им помогать. Иванов остался таким же неумолимым и требовательным к самому себе педантом, так же много занимался и так же замкнуто жил, но в нем уже не было озарявшей его личность искры человечности; неумолимость и требовательность он обратил и на учеников. Он перестал мечтать о том, чтобы научить всех; вместо того он поставил себе целью учить немногих, но «как следует». Раз усвоив эту точку зрения, он стал проводить ее с той железной настойчивостью, которая составляла основную черту его характера. К слабым и нерадивым он стал беспощаден. Если прежде он ставил на первый план ученика, то теперь выше всего для Иванова сделались интересы его предмета, интересы того, что он считал знанием. На этой позиции Иванов быстро сравнялся с другими своими товарищами и незаметно для самого себя обратился в одного из тех педагогов, к деятельности которых, при своем вступлении на учительское поприще, он сам относился с большим осуждением. Если чем он от них выделялся, то лишь фанатическою строгостью в исполнении своих обязанностей и фанатическою требовательностью к учащимся. Ни просьбы, ни мольбы, ни чьи бы то ни было ходатайства не могли изменить его приговоров над учениками. Он выработал свой кодекс требований и не отступал от него ни на иоту.
Мне не пришлось проследить дальнейшей его деятельности, но думается, что впоследствии он стал так же сильно ненавистен учащимся, как вначале был им дорог. Такова участь всех учителей фанатиков и педантов своего дела, а особенно столь непопулярного дела, как преподавание мертвых языков. Метаморфоза, происшедшая в деятельности Иванова, сама по себе отнюдь не представляет какого-нибудь исключительного явления.
Напротив, такая метаморфоза весьма обычна. Учитель в молодости, на первых шагах своей карьеры, и тот же учитель в зрелом возрасте, в положении «опытного» педагога, почти всегда настолько различные люди, что второй не узнал бы самого себя в первом, а первый не поверил бы, что он может сделаться вторым.
В этих превращениях играют роль разные обстоятельства: заедает окружающая среда и пошлость, теряются высшие интересы, прискучивает дело, прискучивает возня с ребятами и пережевывание одной и той же элементарной науки... В метаморфозе, пережитой Ивановым, ничего этого не было. Причины ее были чисто принципиальные.
Как человек, последовательный до мелочей и до конца, Иванов перешел от одного к другому из крайних полюсов той дилеммы школьного дела, которая до сих пор остается неразрешенной. Должно ли и можно ли учить всех, приспособляя или, как говорят, понижая уровень требований школы до соответствия его с силами самых слабых? Или же, наоборот, в интересах науки и образования, следует повышать уровень требований в соответствии с силами одних способных? Что важнее: широкое распространение образования в массах или же культивирование так называемого «серьезного» образования, хотя бы оно было доступно лишь немногим избранным?
Приносить ли науку в жертву учащимся или же учащихся в жертву науке?
Учитель Иванов на первых порах мечтал сочетать интересы учащихся с интересами того, что в школе зовется наукой. Это ему не удалось. Но почему не удалось? Вопрос этот, повидимому, для Иванова остался неясным, или же он и совсем над ним не останавливался, как не останавливается над ним и большинство других учителей, принимая за непреложный догмат, за вполне законный и чуть ли не фатальный порядок вещей тот факт, что школа и школьное образование доступны не для всех. А между тем факт этот — очень важная и поучительная тема для размышлений педагога.
При всех своих удивительных и редких качествах, Иванов отличался одним крупным недостатком, а именно узостью и односторонностью своего кругозора, в чем повинно, конечно, то схоластическое, чуждое жизни образование, которое он получил, вращаясь исключительно в области отвлеченных идей и форм мертвых языков.
Эта узость кругозора мешала ему, во-первых, понять, что преподавание древних языков само по себе было крайне неблагодарным поприщем для осуществления его юношеских мечтаний. По той же причине он не принял и не мог принять во внимание множества условий, которыми, помимо личности и труда учителя, определяются результаты его деятельности. Не говоря уже о постановке самой школы, о многочисленных ее пробелах и недостатках, о неудовлетворительности персонала учителей и воспитателей в связи с отсутствием у них педагогической подготовки, с их зависимым служебным положением, материальной необеспеченностью и пр., и пр., — не говоря обо всем этом, мало ли еще причин, благодаря которым в школу поступает и в школе численно растет контингент слабых и отсталых учеников.
Каковы семьи учащихся, какова их наследственность, каковы влияния окружающей учащихся жизни?
Эти дети, отроки и юноши, наполняющие школьные стены шумной толпой, резвые, веселые, жизнерадостные, с блещущими взорами, неудержимо смеющиеся, в массе дают обманчивую картину здоровой, нетронутой, полной сил молодости. Но вглядитесь попристальнее, выделите из толпы одного, другого, третьего, и вы увидите нечто иное. Среди здоровых и бодрых вы увидите чахлых, болезненных и худосочных, вы увидите узкие груди, бледные лица, недоразвившийся рост, слабое телосложение... Оно и понятно: эта молодежь — плоть от плоти и кость от кости родивших ее поколений со всеми их грехами, дефектами и ненормальностями. На этой молодежи отпечатано клеймо вырождения, телесные и духовные силы многих из этих детей еще в утробе матери подорваны алкоголизмом, развратом, излишествами отцов и предков. Тяготы борьбы за существование, бедность, лишения, непосильный труд родителей тоже оставили свои неизгладимые следы на молодых поколениях, выросших в материально необеспеченной среде. Ненормальные и болезненные дети встречаются, конечно, и в состоятельных и богатых семьях.