Я видел, что с ней что-то происходит.

Кира ходила по квартире с тем самым выражением лица, которое я слишком хорошо помнил по первым дням после нашего воссоединения. Отстранённая, задумчивая, с тревожной складкой между бровей. Она улыбалась Вере, отвечала на мои вопросы, даже смеялась иногда, но её смех был пустым, а взгляд — отсутствующим. Она снова строила стены. Не такие высокие, как раньше, но я чувствовал их — тонкие, прозрачные, но уже возведённые между нами.

Это сводило меня с ума.

Я не понимал, что сделал не так. После той ночи в Петергофе всё было идеально — мы переехали, нашли квартиру, жили как настоящая семья. Вера была счастлива, Кира, казалось, тоже. Но что-то изменилось. Что-то, чего я не мог уловить.

Однажды вечером, уложив Веру спать, я застал Киру в спальне. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на улицу. На ней был мой старый свитер — тот самый, который она забрала ещё до развода. Волосы были собраны в небрежный пучок, плечи напряжены. Она выглядела такой хрупкой и такой далёкой, что у меня сжалось сердце.

— Кира, — позвал я тихо.

Она не обернулась. Я подошёл ближе и осторожно положил руки ей на плечи. Она не отдёрнулась, но и не прильнула ко мне. Просто стояла, как статуя.

— Что случилось? — спросил я. — Ты сама не своя последние дни.

— Всё нормально.

— Не ври мне.

Она вздохнула и наконец повернулась. В её глазах стояло то, что я надеялся никогда больше не увидеть, — сомнение.

— Дима, я боюсь, — сказала она.

— Чего?

— Что это всё неправда. Что мы играем в семью, а на самом деле... — она замолчала, подбирая слова. — На самом деле мы не изменились. Ты всё тот же — контролирующий, властный. А я всё та же — слабая, зависимая. И рано или поздно всё вернётся на круги своя. Ты снова сделаешь мне больно. А я снова не смогу тебе противостоять.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Ты думаешь, я не изменился? — спросил я, и голос прозвучал глухо.

— Я не знаю. Ты стараешься. Я вижу. Но иногда... — она запнулась. — Иногда мне кажется, что ты слишком стараешься. Что ты подавляешь себя. Что настоящий ты — тот, который кричал на меня, который говорил, что жалеет, что Вера родилась, — он всё ещё там, внутри. И однажды он вырвется наружу.

Это было как пощёчина. Я отпустил её плечи и отступил на шаг.

— Ты правда думаешь, что я способен на это снова?

— Я не знаю, — повторила она, и в её голосе была такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Я хочу верить тебе. Но мой страх сильнее меня.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, удушающая. Я стоял и смотрел на женщину, которую любил больше жизни, и понимал: я сам создал этот страх. Я заслужил его. Но слышать, что она до сих пор не доверяет мне — после всего, что я сделал, после всего, через что мы прошли, — было невыносимо.

Я хотел закричать. Хотел ударить кулаком в стену. Хотел схватить её за плечи и трясти, пока она не поверит мне. Но я знал — это только подтвердит её правоту.

Я сжал кулаки и заставил себя дышать ровно.

— Что мне сделать? — спросил я. — Что я должен сделать, чтобы ты поверила?

Она покачала головой.

— Не знаю. Может быть, ничего. Может быть, это моя проблема. Может быть, я никогда не смогу доверять тебе полностью.

Эти слова резанули острее ножа.

— Тогда зачем ты со мной? — спросил я. — Зачем ты надела кольцо? Зачем мы переехали вместе?

— Потому что я люблю тебя, — сказала она, и по её щеке скатилась слеза. — Но любовь и доверие — разные вещи. Любовь у меня есть. А доверие... его я собираю по крупицам. И пока что крупиц недостаточно.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает гнев. Не на неё — на себя. На того мудака, которым я был три года назад. На те слова, которые я сказал и которые до сих пор отравляли нашу жизнь. На то, что я сделал с ней — с нами — и что, возможно, уже никогда не исправить.

— Я не знаю, что мне делать, — сказал я честно. — Я думал, что если буду идеальным, ты поверишь. Но, кажется, идеальность — это тоже неправильно. Ты видишь в ней фальшь. И ты права. Я не идеален. Я никогда не был идеальным. Я — тот, кто однажды сломал тебя. И я живу с этим каждый день.

Кира молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Я шагнул к ней и взял её за руку. Она не отдёрнулась.

— Я не могу обещать, что никогда не ошибусь, — продолжил я. — Я живой человек, Кира. Я могу сорваться, могу накричать, могу сказать что-то, о чём потом пожалею. Но я клянусь тебе: я никогда — слышишь, никогда — не повторю того, что было три года назад. Я скорее отрежу себе язык, чем скажу тебе или Вере что-то подобное. И если ты не веришь мне сейчас, я готов ждать. Год, два, десять лет. Я дождусь.

Она подняла на меня глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но что-то изменилось. Какая-то стена, которую она возвела между нами за последние дни, дала трещину.

— Ты правда готов ждать? — спросила она.

— Я ждал три года. Подожду ещё.

Она всхлипнула, и я притянул её к себе. Она уткнулась лицом в мою грудь и разрыдалась — громко, навзрыд, как не позволяла себе плакать никогда. Я гладил её по волосам и шептал всякую чушь — что всё будет хорошо, что мы справимся, что я рядом.

А сам думал: сколько ещё нам придётся пройти через это? Сколько раз ей нужно будет услышать мои клятвы, чтобы поверить? И хватит ли у меня сил не сорваться?

Я не знал ответов. Но знал одно: я не сдамся. Ни за что. Пока она носит моё кольцо на пальце, пока она спит в моей постели, пока она смотрит на меня так, как сейчас, — у нас есть шанс.

И я использую этот шанс на все сто.