Я целовал её так, будто пытался выпить всю до дна. Её губы были мягкими и податливыми, она отвечала с той же жадностью, с тем же голодом, который копился в нас обоих три года. Её пальцы вцепились в мои плечи, ногти впились в кожу сквозь ткань рубашки — и эта лёгкая боль только разжигала меня сильнее.

— Ещё, — прошептала она в мои губы, и я застонал.

Мои руки скользнули с её лица вниз, по шее, по плечам. Я чувствовал, как она дрожит под моими ладонями — мелкой, вибрирующей дрожью, которую ни с чем не спутаешь. Дрожь желания. Дрожь страха. Дрожь предвкушения.

— Кира, — выдохнул я, отрываясь от её губ, — если ты хочешь остановиться, скажи сейчас. Потом я могу не суметь.

— Не останавливайся.

Эти два слова прозвучали как выстрел. Как сигнал к началу охоты. Я снова накрыл её рот своим, но теперь поцелуй был другим — глубже, властнее, требовательнее. Мой язык раздвинул её губы, проник внутрь, и она встретила его с готовностью, которая сводила с ума. Её руки перебрались с моих плеч на шею, зарылись в волосы, сжали затылок. Она притягивала меня ближе, будто боялась, что я исчезну.

Мои ладони легли на её талию. Тонкая ткань платья почти ничего не скрывала — я чувствовал тепло её кожи, изгиб рёбер, напряжение мышц. Провёл большими пальцами по бокам, чуть сжал, и она всхлипнула мне в рот. Не от боли — от нетерпения.

Я оторвался от её губ и прошёлся поцелуями по щеке, по скуле, по шее. Кира запрокинула голову, открывая мне доступ, и из её горла вырвался низкий, грудной стон, когда я прикусил кожу у основания шеи. Не сильно — ровно настолько, чтобы оставить лёгкий след. Ровно настолько, чтобы она вспомнила.

— Боже, — прошептала она. — Я забыла, как это...

— Я напомню.

Мои губы двинулись ниже, к ключицам. Платье мешало, и я потянул вниз тонкую бретельку. Она соскользнула с плеча, открывая кружево бюстгальтера — чёрное, невесомое, почти прозрачное. Я замер на секунду, просто глядя на неё. Кира тяжело дышала, грудь вздымалась, соски просвечивали сквозь кружево, твёрдые и напряжённые.

— Ты прекрасна, — сказал я хрипло. — Ещё прекраснее, чем я помнил.

— Дима... — её голос дрогнул. — Я хочу... я хочу, чтобы ты...

— Что? Скажи.

— Завяжи мне глаза. Как раньше.

Моё сердце пропустило удар. Она просила об этом. Сама. Без давления, без уговоров. Она хотела вернуться к тому, с чего мы когда-то начали. К абсолютному доверию. К полной темноте, в которой нет ничего, кроме моих рук и моего голоса.

Я достал из кармана шёлковый платок. Тот самый, который она хранила три года. Развернул его, провёл по её щеке — она вздрогнула, прикрыла глаза.

— Ты уверена?

— Да.

Я сложил платок в широкую полосу и осторожно, медленно завязал ей глаза. Узел получился мягким, не тугим — ровно таким, чтобы она не видела ничего, но не чувствовала дискомфорта. Её дыхание участилось. Губы приоткрылись.

— Теперь ты в моей власти, — прошептал я ей на ухо. — Ты помнишь правила?

— Да.

— Если хочешь остановиться — скажи «красный». Если хочешь продолжить — молчи.

— Молчу.

Я поднял её с дивана. Она покачнулась — без зрения равновесие нарушалось, — и я подхватил её, прижал к себе. Мои руки скользнули вниз по спине, нащупали молнию платья. Медленно, зубчик за зубчиком, я потянул её вниз. Кира стояла неподвижно, только пальцы сжимали мои плечи.

Платье соскользнуло на пол, оставив её в одном белье. Я обвёл взглядом её тело — каждый изгиб, каждую линию. Она похудела за эти годы, но формы остались женственными, мягкими, созданными для моих рук.

— Ты дрожишь, — заметил я.

— Я волнуюсь. Как в первый раз.

— Это и есть первый раз. Наш новый первый раз.

Я подхватил её на руки и понёс в спальню. Она обвила мою шею руками, уткнулась лицом в изгиб моего плеча. Я чувствовал её дыхание — горячее, прерывистое. Чувствовал, как колотится её сердце.

В спальне было темно — только уличный фонарь отбрасывал на потолок жёлтые полосы. Я опустил её на кровать, и она тут же села, опираясь на локти. Платок всё ещё закрывал глаза, но губы были приоткрыты, щёки раскраснелись, грудь вздымалась часто и неровно.

Я встал над ней и начал расстёгивать рубашку. Пуговицы выскальзывали из пальцев — я тоже волновался, чёрт возьми. Но она не видела этого. Она только слышала. Шорох ткани, звон ремня, стук ботинок о пол. Я раздевался медленно, позволяя каждому звуку разжигать её воображение.

Когда я остался в одних боксёрах, я опустился на кровать рядом с ней. Взял её за запястье, поднёс к губам и поцеловал — туда, где бился пульс. Её дыхание сбилось.

— Я буду двигаться медленно, — сказал я. — Шаг за шагом. Но если ты захочешь быстрее — просто скажи.

— Хорошо.

Я наклонился и поцеловал её плечо. Потом второе. Потом ложбинку между ключицами. Мои губы двигались вниз, оставляя влажную дорожку на разгорячённой коже. Я расстегнул её бюстгальтер, освободил грудь и замер на секунду, любуясь.

— Ты даже красивее, чем в моих снах, — сказал я.

И накрыл её сосок губами.

Она вскрикнула. Тихо, коротко, но этот звук ударил мне в пах сильнее любого прикосновения. Я обвёл сосок языком, втянул, слегка прикусил — и Кира выгнулась навстречу, вцепившись пальцами в простыню.

— О боже... Дима...

— Тихо, девочка. Тихо.

Мои губы продолжили путь вниз — по животу, по тазовым косточкам, по краю кружевных трусиков. Я стянул их медленно, почти мучительно медленно, и она приподняла бёдра, помогая мне. Теперь она лежала передо мной полностью обнажённая, с завязанными глазами, дрожащая и беззащитная. И доверяющая мне. Полностью.

Я провёл пальцами по внутренней стороне её бедра — вверх, до самого верха, но не коснулся там, где она уже была горячей и влажной. Она всхлипнула и подалась бёдрами навстречу.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Пожалуйста — что?

— Прикоснись ко мне. Пожалуйста.

Я коснулся. Мои пальцы скользнули в её влажные складки, и она застонала — громче, чем раньше. Я погладил клитор, сначала легко, едва касаясь, потом с нажимом, круговыми движениями. Её бёдра начали двигаться в такт моим пальцам, дыхание стало рваным и громким.

— Ты такая мокрая, — сказал я. — Ты всегда такая для меня. Три года прошло, а ты всё ещё моя.

— Твоя, — выдохнула она. — Всегда была твоей.

Я усилил нажим. Ввёл один палец внутрь — она сжалась вокруг него, горячая и тесная. Потом второй. Двигался медленно, растягивая, подготавливая. Она стонала, не сдерживаясь, её тело извивалось на простыне, пальцы сжимали мои плечи.

— Я хочу тебя внутри, — сказала она. — Сейчас.

Я снял боксёры и пристроился между её разведённых бёдер. Головка коснулась входа — влажного, горячего, ждущего. Кира затаила дыхание.

— Смотри на меня, — сказал я, хотя она не могла видеть. — Я хочу, чтобы ты знала — это я. Это мы. Навсегда.

И вошёл.

Она вскрикнула. Я замер, давая ей привыкнуть, но она обхватила мои бёдра ногами и притянула глубже. Я начал двигаться — медленно, размеренно, чувствуя, как её тело принимает меня, как сжимается вокруг, как дрожит в такт каждому толчку.

— Ещё, — шептала она. — Глубже. Сильнее.

Я ускорился. Кровать заскрипела. Её стоны стали громче, перешли во вскрики. Я наклонился и поцеловал её — глубоко, жадно, заглушая её голос своим ртом. Её ногти впивались в мою спину, оставляя красные полосы, но я почти не чувствовал боли. Только её. Только нас.

— Я близко, — прошептала она. — Дима, я...

— Давай, — рыкнул я. — Я хочу это видеть. Я хочу это слышать.

И она разлетелась. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг меня, и она закричала — громко, не сдерживаясь, выкрикивая моё имя вперемешку с бессвязными мольбами. Я продолжал двигаться, продлевая её оргазм, а потом, через несколько толчков, рухнул следом — с хриплым стоном, изливаясь в неё и чувствуя, как мир рассыпается на осколки.

Мы лежали, переплетённые, мокрые, тяжело дышащие. Я снял с её глаз платок и бросил на пол. Она моргнула, привыкая к свету, и посмотрела на меня. В её глазах были слёзы.

— Ты плачешь? — испугался я.

— Это хорошие слёзы, — сказала она и улыбнулась — той самой улыбкой, которую я мечтал увидеть три года. — Я люблю тебя, Дмитрий.

— Я люблю тебя, Кира. Всегда любил. Всегда буду.

Я притянул её к себе, укрыл одеялом и гладил по волосам, пока она не уснула — доверчивая, тёплая, моя. А я лежал без сна и смотрел в потолок, думая о том, что эта ночь — только начало.

И что я никогда — никогда — больше не позволю себе её потерять.