Я вернулся домой далеко за полночь. Поезд опоздал на сорок минут, но мне было всё равно. Я сидел у окна, смотрел на тёмные перелески и думал только о ней. О Кире. О том, что она сказала. «В субботу Лена заберёт Веру. Мы останемся вдвоём».

Вдвоём. В её квартире. Без дочери. Впервые за три года.

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. Нужно было держать себя в руках. Я обещал. Никакого давления, никаких старых игр, пока она сама не скажет «да». Но мой организм плевал на обещания. От одной мысли о том, что я останусь с ней наедине, тело реагировало мгновенно — пах ломило, сердце колотилось, пальцы сжимались в кулаки.

Я хотел её. Дико. Нестерпимо. До боли.

Особняк встретил меня холодом и тишиной. Я прошёл в спальню, бросил сумку на пол и рухнул на кровать, не раздеваясь. Перед глазами стояла Кира — в утреннем халате, с мокрыми после душа волосами, с каплей воды, стекающей по шее в ложбинку между ключицами. Я вспомнил, как она протянула мне шёлковый платок. Как её пальцы дрожали. Как она сказала: «Я скучала по этому».

Она скучала. Моя девочка скучала по мне. По тому мне, которого я сам похоронил три года назад.

Я повернулся на бок и попытался уснуть. Не вышло. Тогда я встал, пошёл в душ, включил холодную воду и стоял под ней, пока зубы не начали стучать. Возбуждение отступило, но ненадолго. Мысли о Кире были сильнее ледяной воды.

Я лёг снова и заставил себя думать о практических вещах. О том, как подготовлюсь к субботе. Я хотел, чтобы этот вечер был идеальным. Не как раньше — грубо, властно, с порога. Она просила «шаг за шагом». Шаг за шагом — значит, я должен создать атмосферу. Безопасную. Уютную. Романтичную, чёрт возьми. Я не умел романтику, но ради неё готов был научиться.

Я составил в голове список. Вино — белое, сухое, она такое любила. Свечи — простые, без запаха, чтобы не перебивать её аромат. Еда — что-то лёгкое, фрукты, сыр. Музыка — тихая, фоновая, что-нибудь из того, что она слушала три года назад. Я даже помнил плейлист. Я всё помнил.

И ещё — шёлковый платок. Он лежал в кармане моей куртки, рядом с сердцем. Я достал его, развернул, провёл пальцами по гладкой ткани. Он всё ещё пах ею — ванилью и чем-то тёплым. Я сжал его в кулаке и закрыл глаза.

Суббота. Я должен быть терпеливым. Если она захочет только разговаривать, я буду разговаривать. Если она захочет целоваться, я буду целоваться. Если она захочет большего... я дам ей больше, но ровно столько, сколько она попросит. Ни грамма сверх.

Это будет самая трудная ночь в моей жизни. Но я справлюсь.

Рабочая неделя тянулась бесконечно. Я проводил совещания, подписывал договоры, отвечал на звонки, но мысли всё время были в Питере. Каждый вечер я звонил Вере — она требовала «сказку по телефону», и я рассказывал ей придуманные на ходу истории про храбрых слонов и летающих жирафов. Кира иногда подходила к трубке после неё, и мы говорили — коротко, осторожно, но с каждым разом всё теплее.

В среду она сказала: «Я думаю о субботе». И от этих слов у меня свело челюсти. Я ответил: «Я тоже». Мы замолчали, но в этой тишине было больше, чем в любых словах.

В пятницу я заехал к Лене. Она открыла дверь и сразу поняла, зачем я пришёл.

— Волнуешься? — спросила она.

— Как пацан перед первым свиданием.

— Это нормально. Ты три года ждал. Она три года залечивала раны. Вы оба имеете право на волнение.

Я передал ей игрушки для Веры — новую куклу, о которой дочь мечтала, и раскраску с животными. Лена пообещала устроить «лучшую детскую вечеринку в истории» и незаметно подмигнула. Я попрощался и уже в дверях услышал её тихое: «Удачи, Дима».

Суббота наступила. Я приехал на Московский вокзал с сумкой, в которой лежали вино, свечи, фрукты и шёлковый платок. Сердце колотилось так, будто я бежал марафон. В поезде я не мог усидеть на месте, мерил шагами тамбур и ловил на себе косые взгляды проводницы.

Когда я вышел на перрон, Кира уже ждала. Одна. Без Веры. В лёгком летнем платье, с распущенными волосами и тем самым блеском для губ, который я помнил. Моё кольцо блестело на её пальце.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Я обнял её — сдержанно, но крепко. Вдохнул её запах. Ваниль. Моя.

— Лена уже забрала Веру, — сказала Кира, когда мы сели в такси. — У них там целая программа: кино, пицца, ночёвка в палатке из одеял. Она была в восторге.

— Значит, мы одни.

— Да.

Она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах то же волнение, что разрывало меня изнутри. Она тоже боялась. И тоже хотела. И эта смесь страха и желания была тем самым топливом, на котором мы когда-то построили всё.

Квартира встретила нас тишиной. Без Веры она казалась другой — взрослой, интимной, почти незнакомой. Кира провела меня в гостиную, где на столике уже стояли два бокала.

— Ты подготовился, — заметила она, глядя на мою сумку.

— Я тоже.

Я достал вино, сыр, фрукты. Она принесла тарелки. Мы двигались по кухне, почти не разговаривая, и каждое случайное прикосновение било током. Её пальцы скользнули по моей руке, когда она брала нож. Моё плечо коснулось её плеча, когда я открывал вино. Мы оба делали вид, что ничего не происходит, но воздух между нами сгустился до состояния расплавленного воска.

Мы сели на диван. Вино, фрукты, тихая музыка — я нашёл тот самый старый плейлист. Кира усмехнулась, узнав первую мелодию.

— Ты помнишь.

— Я всё помню, Кира. Каждую минуту.

Она отпила вино. Я смотрел, как двигается её горло, как губы касаются края бокала. Она поймала мой взгляд и не отвела глаз. Её зрачки расширились.

— Я боюсь, — сказала она честно.

— Я знаю. Я тоже.

— Чего ты боишься?

— Сделать что-то не так. Снова тебя потерять. Причинить боль.

Она поставила бокал на стол и повернулась ко мне всем телом. Её колено коснулось моего бедра.

— Ты можешь кое-что для меня сделать? — спросила она.

— Всё что угодно.

— Поцелуй меня. Как раньше. Без осторожности. Просто поцелуй.

Я взял её лицо в ладони и сделал то, чего она просила. Без осторожности. Без страха. Мой рот накрыл её губы, и она ответила — сразу, жадно, с тихим стоном, от которого у меня всё внутри перевернулось. Её пальцы вцепились в мои плечи, мои — скользнули в её волосы. Мы целовались так, будто пытались наверстать три года за одну минуту.

Когда мы оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Её губы припухли, щёки раскраснелись. Она была прекрасна.

— Ещё, — прошептала она.

И я поцеловал её снова.