13 июня 1980 года

Анатолий Карамышев

Оказалось, что просто так, с бухты-барахты, в особом отделе служить не получится. Пришлось срочно проходить курсы: сто сорок четыре часа, три с половиной недели. Куча зачетов, и не от балды, а всерьез. Один даже пришлось пересдавать, хотя Толя готовился, не покладая рук. Времени больше ни на что не оставалось, разве что в выходные с Леной удавалось встретиться на часик-другой. У нее тоже сессия, да еще и досрочная сдача — не забалуешь.

Семья Лены отнеслась к известию о том, что Толя отправляется на войну, очень по-разному. Лена, естественно, расстроилась, даже немного всплакнула. Он не стал ей рассказывать, что армейский особый отдел от окопов далек. Мама Лены никак не отреагировала, сказала какую-то дежурную фразу — и всё. Наверное, не видела еще за лейтенантиком больших перспектив. Он не обиделся, зачем? Покажет себя, завоюет авторитет, тогда и говорить о чем-то можно. Зато папа, Виктор Матвеевич, за Толю порадовался. Так и сказал:

— Ты, Анатолий, считай, вытащил счастливый билет. Уж не знаю, что ты там у себя на службе натворил, — и он жестом показал открывшему было рот Толе замолчать, — но такая ссылка с повышением дорогого стоит. Значит, твой начальник считает тебя хорошим сотрудником. Сейчас послужишь там годика три — и все дороги перед тобой открыты. Не в Комитете, так в другом месте пригодишься. А я тебе поспособствую потихоньку...

— Спасибо, Виктор..., — начал Толя, но снова был остановлен.

— Потом благодарить будешь. Сам пойми, сильно тебя там двигать не стоит, потихонечку, чтобы не дразнить никого. В посольстве нашем, в Кабуле, есть нужные люди. Они с тобой свяжутся, кое-чем подсобят. Но служить ты там должен так, чтобы самые лютые недруги подкопаться не могли. Ты меня понимаешь?

Толя понимал. И что потерпеть придется, и за старшими хвосты заносить. Ничего, трудностей он не боится.

С Леной зато, даже в коротенькие часовые свидания, всё было хорошо. Да что там «хорошо», нет, отлично всё было. Парень уходит на войну. Да тут любая девушка, если хоть что-то испытывает, будет покладиста. Вот у них и случилось. Раз, другой, и третий. Ох, как же Толя был счастлив! На крыльях просто летал! Лена, правда, голову не теряла, ни разу не забыла о предохранении. Даже импортные изделия всегда с собой в сумочке были. Золото, а не невеста.

Сегодня вся семья Лены улетела в Сочи, в санаторий МИД. Затем и Лена сессию досрочно сдавала, чтобы вместе с родителями побыть. Ему осталось два дня, сегодня и завтра, а в понедельник он тоже отбывал к новому месту службы. Так что получилось сегодня - прощание.

Самолет до Адлера улетел в семь сорок. Толя посмотрел, как он оторвался от земли и, плавно набирая высоту, полетел к морю. Делать в аэропорту больше было нечего и он пошел на выход, к автобусной остановке. Далековато, конечно, до «Юго-Западной» ехать, но не на такси ведь?

И вдруг, уже на улице, возле самого выхода, он увидел ее, Новикову. Она шла под ручку с тем же парнем, с которым Толя встретил ее тогда, когда они сбежали у него из-под носа на «Октябрьской». Волосы у нее немного отрасли, и у корней показали свой натуральный цвет, точь-в-точь как на фотографии из розыскного дела. И очков на ней сейчас не было. Ошибки быть не могло.

Парочка вышла из здания аэропорта и двинулась к стоянке такси. Одеты и он, и она были в джинсы и фирменные футболки. И кроссовки у обоих были адидасовские. А за ворот футболки у парня были небрежно заткнуты какие-то умопомрачительной формы солнцезащитные очки, Где ж они, гады, деньги на всё это берут? Особенно Новикова, замухрышка из детдома, без работы и жилья?

Толя через минуту только понял, что он идет за ними совсем в другую сторону от автобусной остановки. Они внезапно остановились, парень небрежно поставил на асфальт сумку, явно купленную не в магазине «Галантерея» и даже двинул ее ногой, а Карамышев буквально налетел на Новикову и даже слегка толкнул ее.

— Извинился бы, — буркнула она, даже не глянув на него. — Как в лесу, чесслово. Места вам мало?

— Ты... ты... Новикова? — почему-то внезапно осипшим голосом спросил Анатолий.

— Это что, такой способ знакомиться? — спросила она насмешливо. — Смотри, юноша, вот стоит мой парень, — и она кивнула в сторону агрессивно глядящего на нее высокого русоволосого красавца. — С ним ты не хочешь познакомиться?

Почему-то она ни капли не боялась и не смущалась. В Толиной голове появилась мысль, что, может, он ошибся с этой девчонкой и она просто похожа на чужую фотографию, но его голос внезапно произнес, помимо желания:

— Скажи, что тебе стоит? — выпалил он, упорствуя. — Новикова же, да? Тебя не ищет уже никто, просто мне надо знать, - в сердцах добавил Толя.

— Слушай, дружок, тебе же сказали — уходи. Что ты к моей девушке пристал? Или тебе денег на опохмел не хватает? На вот, рубля хватит? — как-то брезгливо сказал парень, действительно протягивая мятую желтую купюру, которую достал из кармана.

Вот это было очень обидно: и снисходительное «дружок», и предложение рубля. Будто он был каким-то забулдыгой в рваных трениках, а не гладко выбритым и хорошо причесанным молодым человеком в костюме с галстуком. Толя возмутился:

— Да как вы смеете? Да я..., — и он полез в карман за удостоверением. Вряд ли он выстоит против этого здоровяка, придись ему с ним драться. Рукопашку он всегда сдавал, что называется, «со скрипом».

Внезапно что-то пребольно ударило его в пах. И вовсе не со стороны парня. Дыхание перехватило, мир вдруг сузился до пределов его собственной мошонки, которая сейчас прямо вопила о том, что с ней случилось что-то страшное, может, даже непоправимое.

— Ты, дружочек, поприседай, подыши поглубже, легче станет, — тем же гадким насмешливым голосом сказал парень. — Дома лед приложи, а то чудо посинеет и распухнет.

Толя увидел, как он поднимает сумку, услышал хлопающую дверцу такси и шум отъезжающей «Волги». Пока он набрался сил поднять голову, от стоянки отъехало не менее двух машин. Минут через пять, отдышавшись, Карамышев побрел к автобусной остановке, по пути пнув совершенно не причастную к его унижению мусорную урну.

Семён и Надежда

— Не сильно ты его? — спросил Сенька, когда они уже отъехали от стоянки.

— Нет, почти любя, — ответила Надя. — Так, пальцами, самую малость.

— На Полежаевской где там точнее? — спросил таксист, вклиниваясь в разговор.

— Куусинена шесть, там во дворах корпус, мы покажем, — объяснила Надя.

— Да знаю я эти дворы, — чуть обиженно бросил водитель. — Корпус какой?

— Седьмой, — сказал Семён. Очевидно, до уровня «довезу, если дорогу покажете» и «не поеду, у меня навигатор сломался» московским таксистам надо деградировать еще не один год.

— Не мое, конечно, дело, — продолжил таксист, — но хлыща этого на стоянке вы за что? У него же на лбу написано, что он либо мент, либо еще что похуже. Или комсомольский деятель какой, больно уж рожа правильная, у меня от таких прямо зубы болеть начинают.

— К девушке приставать начал, — бросил Сенька. — А кто он такой — кто ж его знает. Может, обкуренный какой.

— Или на старые дрожжи сотку дернул, развезло, — высказал свою гипотезу водитель. — Да и пусть, таких не жалко. С утра наберутся, потом машину после них мой. Я тут что, Золушка какая? - внезапно возмутился он.

Таксист нашел свою тему и, пока они не доехали до места, развлекал их историями о странных пассажирах такси.

— Вам бы книжку написать, — посоветовала Надя, когда такси уже подъезжало к подъезду. — От читателей отбоя бы не было.

— Ага, — засмеялся таксист, — еще бы кто записывал за мной. А то я на работе пока заявления какого-нибудь три строчки напишу, семь потов сойдет. А рассказывать я могу долго. Этот подъезд?

— Этот, — сказала Надя. Спасибо, что довезли. Хорошего вам дня! — улыбнулась она.

После встречи с усачом, которого чуть не сбил «Камаз», она выяснила, что так в этом времени никто не говорит. Любой, кому Надя желала хорошего дня, считал это замечательным и расцветал в улыбке. Сбоев пока не было. Вот и сейчас таксист обрадовался не столько рублю с копейками чаевых, сколько доброму слову.

— Что, всё эксперименты ставишь? — усмехнулся Сенька. — Скоро пол Москвы за тобой будет попугайничать.

— Ну и что? — щипнула его за бок Надя. — Это тебе обидно, что не ты придумал так говорить.

— Если я начну говорить как на прошлой работе, то будет только «заказ как будете оплачивать, наличными или картой?», — засмеялся Семён. — Не поймут.

— Вот и не завидуй, — сказала Надя. — У тебя ключ далеко? А то у меня опять за подкладку зацепился. Надо выбросить это кольцо, сил нет, скоро всю подкладку изорвёт.

— Рядом ключ, в кармане, не рви свою сумочку, — Сеня открыл дверь и пропустил ее вперед. — Добро пожаловать домой.

— Тише, — вдруг сказала она, — Груня спит.

Из комнаты и правда доносилось весьма громкое сопение, изредка перебиваемое похрапыванием. Груня лежала, свернувшись калачиком на диване, подложив под голову ладони вместо подушки. Но стоило Наде войти в комнату, она тут же проснулась и рывком села на диване.

— Где вы хоть были? — зевнув, спросила она. — Со вчера жду вас, засранцев. Записку бы хоть оставили. Я им продукты принесла, а они неведомо где шастают.

— В Таджикистан летали, — вставил Сенька ответ в паузу.

— Куда-а-а-а? — протянула Алексеевна. — Какой еще Таджистан? Это ж на краю света! Вы что там забыли? А ты чего туда поперлась? — переключилась она на Надю. — Тебе только по самолетам летать осталось..., — и замерла, скосив глаза на Сеньку, будто спрашивая — сказала ли?

— Всё я сказала, не переживай, — успокоила ее Надя, взяв Сеньку под руку и прижимаясь к нему. — И ничего со мной не случилось! Так что нечего надо мной наседку изображать! Если я беременная, то мне что, сесть дома и на улицу не выходить? Грунечка, а что ты поесть принесла? — тут же заворковала она, увидев как Алексеевна обиженно поджала губы. — Наверное, вкусненькое что-нибудь? А покажи, Грунечка, какие там вкусняшки...

— Вот лиса, — Груня махнула на нее рукой. — Как есть подлиза! И знает же, что я обижаться на нее не могу, так сразу же: «Грунечка то, Грунечка сё». Руки мойте, буду кормить вас. Ишь, в Тажистан они летали, нашли куда переться..., — ворчала она уже на кухне.

***

Показав, что лежит в холодильнике и накормив их, Груня быстро собралась домой, объяснив это тем, что им надо отдохнуть с дороги. И на самом деле, стоило ей уйти, а Наде залезть в ванную, как сон тут же сморил ее и, если бы не Сенька, она бы нырнула с головой.

— Надь, ну нельзя же так, — ласково приговаривал он, вытирая ее, сонную, полотенцем. — Утонуть же можно.

— Сень, вот ты отнеси меня в кроватку и уложи там спать..., — сонно бормотала она. — Я же знаю, ты со мной и не дашь Надечке утонуть...

Она проснулась от загремевшего в замке ключа. Сеньки рядом не было. Скорее всего, это он пришел. Вот он разулся, толкнув левый кроссовок вперед, так что он шаркнул по паркету, вот взял сумку и пошел в комнату. Надя накинула халат и, завязывая на ходу поясок, пошла в комнату.

Сенька выкладывал из сумки пластинки. Этого добра он притащил целую кучу, явно не двадцать штук, как в прошлый раз.

— Ты там, Сеня, наверное, любимый клиент теперь? — спросила она и зевнула. — Не спал совсем, что ли? — посмотрела Надя на будильник, тикающий на столе. С момента приезда домой прошло четыре часа.

— Нет, я в аэропорту покемарил и в самолете потом. Ты же знаешь, я мало сплю.

— Держите меня скорее, — засмеялась Надя. — Часов двенадцать подряд, это, конечно, мало, не спорю. И потом еще три для закрепления результата. Что купил хоть? Опять Валентин Петрович будет мне высказывать, что гремишь всю ночь и спать ему не даешь!

— Один раз всего и было! Я наушники хорошие купил, не будет твой летчик ругаться, — оправдывался Сенька. — Купил вот, всякого добра, рок и джаз в основном. «Пинк Флойд» вот весь, в запечатанных конвертах.

— Кто это хоть? — удивленно спросила Надя. — Ровесники мамонтов очередные? Не слышала никогда.

— Эх ты, серость, — интонации у Сеньки напомнили ей Бахтияра, когда тот рассказывал об Александре Македонском. Только если Бахтияр строил город, то Сенька как минимум руководил записью пластинок этого самого «Пинка».

— Ну поставь мне что-нибудь, просвети, — милостиво разрешила Надя. — Вдруг я впечатлюсь.

Он достал из конверта, где на черном фоне был изображен треугольник, в который упиралась радуга, диск. Долго целился и включил, наконец, песню. Квартира наполнилась звоном часов, которые тарахтели и отбивали время, казалось, со всех сторон, а потом началось такое, чего Надя точно никогда не слышала. Когда в конце какая-то девушка запела без слов, она поняла, что да, это ее впечатлило.

— Как ты говоришь, группа называется? — спросила Надя, когда из колонок послышался тихий треск немой канавки и тонарм, поднявшись с пластинки, плавно вернулся на место.

— «Пинк Флойд», — повторил Сенька. — Впечатлило?

— Не то слово, — ответила она. — Прям в кусочки разорвало. Я запомню их. Нельзя мне такое часто слушать. Беременным следует избегать сильных эмоций. Мне такое надо, тыц-тыц, пумба-юмба, «авторадио» и «радио шансон», чтобы ничего в голове не задерживалось. А не это, после которого мозг по кусочкам собирать приходится.

— Вместо «Радио шансон» здесь Высоцкий, Аркадий Северный и какой-то Костя Беляев. Тебе вряд ли понравится, — подумав, сказал Семён.

— Ну и ладно, буду слушать «Маяк», передачу «В рабочий полдень». Там песня про валенки.

Сенька засмеялся. Анекдот про песню «Валенки» рассказывал Костя Кротов на шашлыках, уморительно повторяя интонации ведущих этого самого «Рабочего полдня». Он знал эту историю и раньше, но когда так рассказывают, это можно слушать хоть пять раз подряд и не надоедает.

— Завтра пойдем? — спросил он, в одну секунду посерьезнев.

— Пойдем, — кивнула Надя. — Куда деваться? Уже и так спалила всё, когда лекарства просила. Так что теперь не отвертишься, они знают, что мы вдвоем.

— Втроем, — поправил Сенька. — Теперь втроем. А что говорит инструкция о беременных? — он встал и пошел к шкафу, в ящике которого лежали книжечки от конторы.

— Да не доставай, — сказала она. — Ни хрена там про беременных не написано. Я смотрела уже сто раз, наверное.

— И мне ничего не сказала? — обиженно спросил Сенька, задвигая ящик назад.

— Сказала. Уже сказала, — зачем-то повторила Надя. — Мне страшно, Сень. За себя. За тебя. И за ребенка. Что с нами будет?

Сенька думал, она заплачет, но этого не случилось. Надя встала и пошла на кухню ставить чайник. Вернувшись, она посмотрела, как Сенька выкладывает на полку диски из сумки, постояла, сложив руки на груди, а потом спросила:

— А если не пойти? Стать невозвращенцами, как тот мужик? Что тогда?

— А ни фига. Целый мир наш, — ответил Сенька. — Только я вот о чем думаю. А вдруг завтра лекарства понадобятся тебе? Или..., — он замолчал, не договорив, но Надя и так поняла, о чем он. — Что тогда? Пойти и попросить у хороших ребят? А они такие: да без проблем, нате вам. Больше ничего не надо? А то мы готовы поделиться. Я, Надь, себе не прощу, если с тобой что-нибудь случится, а я сделать ничего не смогу. И я буду сидеть и думать, что ты-то сделала, а я не могу...

— Всё, Сеня, хватит уже, — обняла его Надя, увидев, что как раз у Сеньки глаза на мокром месте. — Не заводись. Решили, значит пойдем. И будь что будет.

— Чайник кипит, — глухо сказал Семён, прижатый лицом к Надиному животу. — Пусти меня, пойду, заварю.

14 июня 2021 года

Григорий

Сегодняшний сеанс Гриша пытался просто выбросить из головы. Но не получалось. Какая-то фигня лезла в голову и даже снилась ночью в каком-то бесконечном кошмаре, из которого он не мог проснуться.

Казалось бы, всё должно быть хорошо: лекарства, по заверению Владимира Федоровича, должны были вылечить любую пневмонию, лишь бы клиент был хоть немного жив. Значит, Надя и Семён должны сегодня прийти и осуществить, наконец, этот обратный перенос, который висел над ним с марта, уже целых три месяца. Но что-то его тревожило. Почему-то казалось, что что-то пойдет не так. Гриша сам не знал, почему эта уверенность в нем крепла не то что с каждым днем, а с каждым часом, приближавшим время сеанса.

Зато начальник, в отличие от него, замершего у монитора, как будто там можно что-то увидеть, даже напевал что-то бессвязное себе под нос. Гриша различал только отрывки отдельных слов, из которых, даже если бы хотелось, вряд ли можно было бы узнать, о чем Владимир Федорович пытается петь.

Время сеанса неумолимо приближалось. Гриша смотрел на секундную стрелку на виджете аналоговых часов, которая еле ползла, отсчитывая последние сто восемнадцать секунд. Наконец, на мониторе появилась площадь переноса. Пустая. Прошло пять минут, потом еще пять. Никого не было.

— Ну, что там у тебя? — крикнул Владимир Федорович, заглянув в дверь.

— Ничего пока, — Гриша старался говорить спокойно, хотя чувствовал, что пульс у него сейчас зашкаливает. — Я вас позову, если что появится.

— А вот ни хрена, дорогой Гриша, — сказал босс, демократично подтаскивая кресло к монитору. — Один раз накосячил, нет тебе доверия. Ладно, не парься, а то красный как огурец сидишь, — хохотнул начальник. Шутка и в первый раз была несмешной, но повторял он ее с завидным постоянством. — Я тоже нервничаю.

За задушевной беседой с начальником Гриша пропустил изменения на мониторе и только звякнувший сигнал оповещения сообщил, что произошли какие-то изменения.

— Есть два объекта, Владимир Федорович, видите?! — возбужденно крикнул Гриша.

— Да не вопи ты мне в ухо, — недовольно буркнул босс. — Вижу, не слепой. Куда это они намылились?

Оба объекта зачем-то пошли к краю, остановились, вышли из зоны переноса и тут же вернулись.

— Что за?.. — спросил Гриша, наверное, у себя. — Откуда?..

— Откуда третий объект? — не меньше Гриши удивился начальник. — А, не, помехи, наверное, пропал. Ну, чего ждешь? Я вместо тебя включать буду?

14 июня 1980 года

Надежда и Семён

Площадка была совсем малолюдной. В двух шагах шумел Калининский проспект, по которому толпами ходили люди. Из магазина «Мелодия» гремела песня про олимпийские рекорды. А здесь — пара женщин постояли на месте, где в будущем был памятник, долго прощаясь, а потом наконец-то разошлись. Надя с Сенькой стояли чуть поодаль, ожидая, когда место освободится и не рискуя заходить внутрь.

Надя ступила в круг, очерченный только ее воображением. Она дошла почти до центра и оглянулась. Сенька стоял за границей, даже отступил немного назад. Она вернулась.

— Слушай, мы же договорились! — крикнула она. Что ты опять придумал?

— Я просто подумал, — медленно произнес Сенька, — что если мы зайдем втроем, то эти дебилы могут выбрать два любых объекта. Тебя и меня. Меня и ребенка. Представляешь, что тогда будет? Так что стой и жди переноса.

— А ты? — растерянно спросила Надя. — Ты что?

— Я подожду, — ответил он всё так же медленно и нарочито спокойно. — Ты же потом вернешься?

— Как сказала бы Алексеевна, засранец ты, Шумов. Тебе бы только нервы трепать беременной.

— Я помню, сильные эмоции тебе противопоказаны, — улыбнулся Сенька. — Всё, иди и стой спокойно. Две минуты.

— Сенечка, любимый, поцелуй меня, — на глазах у Нади показались слезы.

— Давай я тебя поцелую, одуванчик, и иди уже на место, — сказал Сенька.

14 июня 2021 года

Григорий и Надежда

Гриша нажал на кнопку «Перенос», наконец-то ставшую активной, но ничего не произошло. Вернее, переноса не произошло. Появилось странное сообщение, что из-за неверной настройки массы перенос невозможен. Гриша даже не помнил о таком.

— Что ты опять там натворил? — раздраженно спросил Владимир Федорович. — Вечно залезешь куда-то не туда...

— Да никуда я не лазил! — обиженно ответил Гриша. — Вот, смотрите, масса переноса, она автоматом выставлена, от сотни до двухсот кило, на двух взрослых, — показал он, найдя ту самую настройку.

— Что они там, разжирели, что ли? — удивился начальник. — Ну ставь следующую, что там?

— От двухсот до трехсот, — сказал Гриша.

— Ну пробуй, что ты там рожаешь? Время-то тикает! — босс почти кричал.

Гриша попробовал и получил то же самое. Масса была неверной.

— Вот я дядька старый, могу плохо соображать, — вдруг стукнул себя по лбу Владимир Федорович. — Но ты же молодой! Он же болел, небось, похудел там как узник Бухенвальда! А ты им триста килограмм поставил. Тонну бы еще жахнул от избытка ума, — с издевкой прошипел он, забыв, кто только что командовал выставлять именно этот параметр. — Что там меньше стандарта, Гриша?

— От пятидесяти до сотни...

— И что, мне теперь за тобой в сортир надо ходить и задницу подтирать? Давай уже!

Гриша в третий раз («Как в сказке», — подумал он) нажал на кнопку, которая мигнула, исчезла, и через мгновение на платформе они увидели Надю.

— А где... Сеня где? — спросил ошарашенный Гриша.

— Там, дорогой мой, где рифмуется! — Надя быстро сошла с платформы, подбежала к Грише и от всей души отвесила ему подзатыльник. — Вот веришь, Гриша, с двадцать второго марта ждала и дождалась наконец-то! И это еще только за то, что мерзла там в одних штанах и тоненькой кофточке. У меня там до хрена приключений было, так что за каждое ты получишь! Ты понял?

— Да понял, понял, успокойся, — сказал Гриша и на всякий случай отодвинулся. — Но почему ты одна? — спросил он. — Было же два объекта.

— Я и есть два объекта, — торжествующе сказала Надя. — Не слышал? У женщин иногда такое случается.

— Блин, теперь Сенька там остался, — прошептал Гриша.

— Ничего страшного, канал работает, а с мелочами потом разберемся, — прервал дискуссию Владимир Федорович. — Я пошел докладывать заказчику, а ты, Гриша, хоть бы даме кофе предложил.

Надя приоткрыла рот и провела языком по зубам.

— Блин, пломба выпала. Сколько у меня времени? Я успею в стоматологию?

— Не знаю, — ответил Гриша. — Босс сейчас скажет.

— До завтра, в двенадцать дня там надо быть, — сказал входящий в дверь начальник. — Так что давай мне быстренько отчетик какой-никакой, а потом свободна.

— Сейчас, разбежалась, — сказала Надя. — Извините, не знаю, как к вам обращаться, но я в стоматологию. Гриша, найди мне ближайшую. Карточка моя где? Зарплату мне платили, надеюсь? Хотите, поехали вместе, я по пути отвечу на вопросы. И еще, Гриша, пока меня не будет, вот что сделай...

14 июня 1980 года

Семён

Сенька постоял, подождал. Надя исчезла. Значит, перенос удался. Минут через двадцать на месте переноса всё было по-прежнему. Он даже зашел и постоял там, хотя понимал, что теперь у него никакой возможности перенестись нет, его двадцать минут назад заменил некто без имени и даже неизвестного пока пола.

Семён развернулся и побрел к метро. Спешить было некуда.

Дома было откровенно пусто. Сначала он думал снять стресс традиционным русским методом и даже начал набирать на телефоне номер Саниного общежития. Будь тот не на дежурстве, он бы обязательно попытался поддержать товарища. Но набрав всего четыре цифры из семи, Сенька положил трубку. Вряд ли пьянка поможет.

Он включил газ под чайником и тут же выключил. Даже чай в одиночку пить не хотелось. Тишина давила. Он подошел к проигрывателю, включил его и поставил иголку тонарма на начало пинкфлойдовского диска, который вчера так и не спрятал в конверт. Вот уже взорвался самолет в «On the Run», начался звон часов в «Time» и только во время вступления он понял, что звон почему-то не закончился. Это звонил их телефон, славный подниматель из мертвых. Сенька приглушил громкость и поднял трубку.

— Бухаешь, Шумов? — раздался в трубке голос Нади. — Точно ведь бухаешь, меня сплавил, можно и расслабиться, отдохнуть. Баб хоть не привел?

— Да ничего я не бухаю! Ты где? — крикнул в трубку Сенька.

— Ты очень резко поглупел за короткое время моего отсутствия, — насмешливо сказала Надя. — Я тут торчу в Борисоглебском переулке с кофемашиной, которую кое-кто поминает во сне каждую ночь. Ты что же, Шумов, надеешься, что твоя беременная невеста будет тащить эту дуру домой сама? Тогда ты поглупел еще больше, чем мне показалось.

— Стой, я сейчас, я бегу! — снова крикнул Сенька, бросил трубку и начал обуваться.

Он выбежал на Хорошевское шоссе и помчался по обочине, время от времени поднимая руку, но никто не останавливался. Он даже не подумал, что надо было ехать на метро, а только бежал и бежал. Такси остановилось только на повороте на улицу 1905 года, километра через два с лишним.

— Хорошо бежишь, — сказал таксист, включая счетчик. — Я за тобой уже с километр еду, наверное. Спортом занимаешься? У меня у самого камээс по легкой атлетике, бегал на длинные дистанции, пятерку и десятку. Техника только у тебя странная немного, но результат хороший, кандидата бы точно сделал.

— Ну его в болото, этот спорт, — в миллионный раз в своей жизни сказал Сенька. — Я просто бегать люблю, не на результат. Давай в Борисоглебский, угол с Калининским. Только побыстрее, пожалуйста, меня там девушка ждет. И пока ты не спросил: марафон я тоже бегал, ничего интересного.