Однажды мы будем такие —

«люди с побережья Балтийского моря»,

одного европейского моря.

Мы будем курить международные сижки

на берегу в Юрмале,

которую любим как кинозвезду ещё с СССР.

Я буду рассказывать, что мы будто из фильма

какого-то Бергмана,

и вытаскивать из своего не слишком русского рта

вместе со звуками

твои длинные стопроцентно русские волосы,

и они будут сплетаться в тонкую красную линию,

проходить под нашими кадыками,

как у всех теперь русских, даже у тех, кто не слишком.

Я буду шутить про то, как однажды я продал

поношенные турецкие трусы извращенцу с «Авито».

Ты — цокать, великомудро говорить про генетику,

тыкая в телефон из Китая.

И мы будем смотреть на эту вечную серую воду,

вспоминать немецкие, русские и прочие

подорванные войной корабли

в её толще,

которой так повезло —

не иметь никакого происхождения,

записывать в пращуры Большой взрыв и Вселенную

и всякие звёзды,

целоваться

и ласкать тонкую красную линию

на наших телах,

которая не пропадает и пачкает,

даже когда мы молчим

на русском.

А сейчас

я говорю, что на днях я уеду,

а ты говоришь, что я вкусно пахну.

Мы стоим на перекрёстке Москвы очень долго,

и какой-то мужик на нас столько же пялится

от непривычки к нежности,

но молчит —

по привычке терпеть и притворяться бетоном.

И я чувствую себя большим тёплым деревом,

прогретым солнцем,

которое обнимают дети и шепчут всякие тайны.

Я вспоминаю, что существуют деревья,

способные унять боль,

осуществить желание,

восстановить запас жизненных сил,

и я не думаю,

что что-то из этого с нами сейчас происходит.

Мы просто не знаем, куда нам идти,

все трое,

и вместе с травой у пыльной дороги

становимся старше.