В Германии
у меня теперь есть любимый —
замужний
Кортни-и-Курт.
Мы ходим в библиотеку тут, в Штутгарте,
в которую я сбегаю от своей общаги чеченцев
и пустого холодного поля меж городов.
И он,
этот Кортни-и-Курт,
для меня словно дом.
Я никогда не скажу, что один араб меня бьёт.
Я хочу быть сильным твоим самураем.
Но кого я обманываю.
Дорогой Кортни-и-Курт,
ты пахнешь импортным шмотом
в моей постсоветской квартире из детства,
как адвент-календарь чем-то вкусным и надеждой на чудо,
который мама привозила в подарок и уходила,
рассказывала про приключения,
про пляж Барселоны и Альпы,
музеи Берлина,
Нью-Йорк.
Звала куда-то и не возила,
улыбалась, как принцесса Диана,
и я считал,
что именно так ощущается дом,
который не знаю, но жду.
Я вижу в тебе всех своих бойфрендов,
которых придумывал юным,
смотрел MTV, сидел на диване
в Тольятти.
Я смотрю на тебя и страшно люблю
всё родное,
потому что всё забываю, тоскую
и хочу найти снова.
Потому что ты, как и я, из России.
И в России самый реалистичный план —
это несбыточный план.
Потому что в России
всё хорошее принято откладывать на потом.
Потому что в России
никто давно не в России,
и в том числе мы.
Мы спорим о стоимости «Балтики тройки».
Да и о чём говорить,
если все мои планы
трезво кончаются
этими выходными у тебя дома
и этими вот хохотушками
самого умного, со спиной худой, как весь этот год,
странного красноголового русского парня
по имени Кортни-и-Курт.
Я сижу на железной кровати,
чеченский сосед говорит про войну и джихад,
хочет внимания, диалога,
но я продолжу писать
свои антидоты к Армагеддону.
Мне очень радостно думать
эту тупую поэзию влюблённого парня.
Ведь всё сейчас очень просто:
не отпиздили день — гребёшь дальше.
Не прибили — будут приколы и солнце.
И сейчас
ты для меня как ночной ларёк на районе —
светлый и тёплый, знающий всё.
Он — друг, разделяющий самое стыдное и весёлое,
он слышал всю твою музыку, шутил все твои шутки.
Только твой волшебный ларёк,
там не бывает лихого.
И гулять к тебе всегда очень волнительно,
а в конце всегда пиво.
Тебе точно не делали таких комплиментов, я знаю.
Тебе говорили про звёзды какие-нибудь, глаза как лесные озёра,
греческих всяких богов
и всякое конвенционально красивое,
потому что не придумали своего
из школьной программы,
но я люблю говорить только о том, во что верю и что понимаю.
Мой образ, может, хуёвый, но свой —
я сурово сермяжный,
я сумрачный простофиля,
но я полностью прав.
Я спросил тебя:
«Что, если я проколю соски?».
Ты сказал,
что тогда всегда будешь видеть боль
на моей груди.
Моя грудь тебе кажется очень раздольной.
Ты шутишь, что ты Русалочка с красными волосами,
и мы обнимаемся на длинном тугом эскалаторе
белого куба библиотеки.
Твои волосы солёные от моей кожи,
как у Русалочки
от тёплого моря.
Когда я тебя обнимаю,
я чувствую своё тело
большим и громко работающим,
переливающим холод, тепло и циклоны.
Я — большое тело воды
для Русалочки.
Я хочу быть для тебя домом и силой,
как ты для меня.
А потом я возвращаюсь в общагу
к чеченцам, арабам и курдам
и думаю, что хочу улететь куда-нибудь в космос.
Я думаю:
какой невероятный контраст —
сидеть в пропахшей гей-сексом футболке
и слушать про смерть за Аллаха
с лицом радостного
за то, что позволено иногда
жить
и любить всё в этом мире.
Один мой знакомый писатель сказал,
что лучший путь к интеграции —
это влюбиться.
Какой невероятный контраст —
быть в футболке «Придурков» из MTV,
беречь крупицы свободы в свободной стране
и выносить мусор за всё общежитие,
будить на работу соседа-чеченца каждое утро,
жить по почти олимпийским режимам:
воркаут, двадцать подходов в отказ эвридэй
на голодный желудок,
толкая твёрдой спиной и локтями
тяжёлый воздух зимы в припаркованные неподалёку автомобили.
Боль в теле и голод возвращают чувство контроля,
я люблю чувство боли.
Посмотри, какой я стал химбо.
Я буду стараться быть лучше.
Сдавать от и до все экзамены
в языковой школе,
отращивая, как хвост, новую идентичность.
Слышишь,
замужний любимый
Кортни-и-Курт?