Мне снилось, что я стал сыном

Владимира, его клона из телевизора,

и другого военного деда,

и мы готовим ритуальный

новогодний стол —

крошим салаты, нарезки из

подмороженных кусочков людей,

чтобы удобнее резать,

ставим их в больших блюдах

в большой тёмной гостиной.

В мраморном телевизоре

показывают новогоднее обращение,

и они, эти трое, названные отцы,

смотрят друг в друга и улыбаются.

В новогоднюю ночь мы проводим

тёмный обряд

по привлечению новых магических

сил

на будущий год.

А я заменяю плоть человеков в закусках на собственную,

чтоб обессилить одного названного

ублюдочного

навязанного отца.

Он боится, но улыбается,

даёт пробу любимому,

говорит: «Ты — мой Кощей, я — твоя игла».

И тот меня раскусил,

потому что мясо моё на вкус словно

глина.

Они выбрасывают меня на холодный

холмистый пустырь,

окружённый узеньким рвом, —

это место как крепость без замка и стен,

только горки, —

и держат подмёрзшим на мокрой

земле, пока размышляют,

что со мной делать,

и я не могу от неё оторваться,

как при электроударе нельзя

оторваться

от источника тока.

Ко мне приходит молодая красивая

девушка,

похожая на журналистку из

телевизора.

Она объясняет: «Я всё понимаю.

Я тебя разделяю.

Я тоже ведь против.

Но папы решили убить тебя

лучшими ядами

и травить будут долго.

Они любят, когда всё длится

подольше.

А перед смертью тебе положен

психолог

по видеосвязи

и песня Газманова».

Они травили, меня вертолётило, как в

детстве от клея

или во взрослом запойном сне,

морозило, будто вот-вот уже,

но я никак не мог умереть —

отлетал, трясся, но жил

стабильно

под ядом.

И тогда все решили,

что меня нужно оставить,

чтоб изучить этот странный эффект.

Меня привели на собрание в

главный дворец,

погладили по головке, сказали:

«Это правильно, что так трясёшься,

теперь ты усвоил урок, сынок,

иди посиди там подальше, ублюдок,

а мы пока порешаем», —

и стали праздновать, что все снова

остались

в стабильности на подольше.

А потом моё внутреннее

напряжение тока,

моё внутреннее землетрясение,

трясучка ёбаная

прошла через ноги в мрамор

и землю —

меня так сильно знобило, что

от ударов согрелась земля.

Все испугались,

толкались, хватались за то, что

кажется твёрдым,

дрались за надгробные камни,

потому что не строили

аварийные выходы,

и только я один знал,

куда мне идти.

И я смог оттуда уйти,

потому что я уже был

на сырой и мёрзлой

свободе,

но тогда я просто не понял

в крепости, у которой нет стен,

что я умею

подчинять себе свою землю.