Однажды один русский парень

остался в России.

В квартире умершей бабушки.

Он долго шутил на кухне друзьям,

что все заветы отцов

теперь

сошлись в одной сраной бумажке,

ведущей на смерть.

Однажды одна мудрая красивая женщина

осталась в России —

красила луком пасхальные яйца,

и парень ей говорил, что они налиты кровью,

как лицо гипертоника,

как старый, зарытый в земле

ржаво-красный кусочек металла.

Ржавление — это горение.

Так говорили на химии в школе,

и он это помнил.

И им было весело оттого, что все эти фразы,

эти заветы отцов,

напоминали слова одного полудохлого мужика в телевизоре.

Слова одинаковые, заученные,

как школьниками к Девятому мая,

и рассказанные целой страной

громко и на отъебись.

Однажды другой русский парень

(русский на девяносто четыре процента —

он проходил генетический тест)

уехал в Германию и рассказывал,

как ему трудно,

как он ходил в церковь

и постоянно писал на трёх языках

в книге желаний у выхода

(он так её называл):

«Хуй войне, хуй войне, сбереги всех людей,

услышь меня, Бог, через гугл-транслейт,

Господи, я тебя так прошу,

но мне нечего тебе дать», —

и брал бумажные пасхальные яйца,

на которых на местном написано

для таких же, видимо, одиноких:

«Любимый» и «Друг».

Их нужно вешать в гирлянду,

эти бумажки.

И там было много слов, очень скучных

для парня и девушки,

и в целом разговор был из вежливости,

потому что парень был очень навязчив,

и церковь для девушки — это чистое зло.

И яйца лежали в воде очень долго,

становились темнее.

И этот вот парень на девяносто четыре процента

всё время орал, что он ненавидит

этот вот цвет —

как у гвоздик на поминках,

некрофилический цвет.

Они не знали, что делать,

они не знали, как жить,

и больше не могли слушать песни из юности,

не могли повторять заветы отцов,

всё побледнело и онемело,

как перевязанная рука.

Всё стало шумом

от стиральной машинки.

И тут они вспомнили,

что вместе чего-то хотят

очень сильно,

потому что давно ничего не хотели.

И они взяли,

подумали,

но так и не поняли.

Потом помолчали,

сказали «пока» хором в Зуме

и поклялись, что однажды

они все

вместе

вспомнят,

но пока так не получилось.