Раньше я легко вмещал

судьбы сотен людей.

Я брал интервью снова и снова

и делал людей героями пьес,

плакал с ними, смеялся и оставался

спасительно безразличным.

Когда война началась,

мой внутренний хайм переполнился

беженцами настолько,

что мне нечем их всех кормить.

Я смотрю на персону —

она говорит мне, что требуют,

делает всё, чтобы выжить,

а думает что-то другое,

что не собирается в слово.

В ней живёт троица,

плотное заселение,

она ест меня за троих,

и я это ненавижу.

Я смотрю на себя —

у себя я один,

и потом я раскалываюсь на прошлое

и настоящее,

на желанное и нежеланное,

аффективное и всякое бытовое,

и это я тоже всегда ненавижу.

Во мне нет к себе милосердия,

и к троице — тоже.