Данте перспектива встретиться с детективом пришлась не по нутру, но Коломба не оставила ему выбора.

«Если хочешь и дальше копаться в этой истории, вноси свой вклад», – сказала она ему по телефону, пока он варил себе кофе на плитке в машине.

«Я не умею расспрашивать людей», – запротестовал Данте.

«Ты обзвонил тысячу человек, чтобы меня найти, и всем навешал лапши на уши».

«Так то было по телефону! Вживую – совсем другое дело. И я не пытался выведать их гнусные секреты».

«Если он на пенсии, ему наверняка захочется почесать языком… – сказала Коломба. – И вообще, какого черта! Ты сам приперся во Францию и меня допекал».

«А-а, так ты это в отместку…»

«Нет, идиот, но я не могу находиться в двух местах одновременно».

Данте позвонил своему другу из французской полиции с просьбой выступить в качестве посла, и тот устроил ему обед с детективом, к которому Данте полчаса готовился при помощи медитации, сигарет и ксанакса. Они обедают в Двенадцатом округе, на веранде вьетнамского ресторана в Берси, торговом центре под открытым небом, с кинотеатром и ресторанами, где в обеденное время полно туристов, гуляющих по этническим магазинам. Детектив, бывший агент уголовного розыска, представляется как Беру. В свои под семьдесят этот тучный старик с волосатыми руками не утратил профессиональной хватки, так что Данте старается вешать ему на уши как можно меньше лапши после того, как отстегнул запрошенную таксу: полсотни евро плюс стоимость обеда. В пересчете на сегодняшние деньги примерно столько же брал в день Марлоу[62]. Единственное, в чем Данте лукавит, так это в том, что у него есть официальное задание.

– С чего вдруг «Crown» заинтересовала эта давняя история? – спрашивает Беру в ожидании, пока остынет пад-тай[63], который они запивают красным вином, чтобы отбить запах тамаринда.

– Не знаю, мне платят – я делаю, – отвечает Данте. – Итак, что ты можешь рассказать об Аннабель Буше?

– Она тусовалась с ребятами, которые воображали себя художниками. Наркотики, секс… Родители делали вид, что ничего не знают, преподаватели закрывали на все глаза, лишь бы за обучение платили. И ее это погубило.

– Каким образом?

– Она ширнулась героином. Чистым – такая доза угробила бы даже конченого торчка.

– Почему это не попало в отчет о вскрытии?

– Потому что судмедэксперт был другом семьи. Сначала врачи «скорой» поставили диагноз «смерть от передозировки», и эта версия продержалась несколько дней. Сыщики начали разнюхивать, что да как. Потом состоялось вскрытие, и все изменилось.

– Этот судмедэксперт еще жив?

– Если и жив, ему сейчас лет сто, но я его больше не искал.

– Ну а эта история с передозировкой… Девушка жила с толкачом – неужели он не умел отмерять наркоту? – удивляется Данте.

– Наркоманы тупые, но, возможно, Хавьер, ее парень, хотел свалить без лишнего багажа и… – Беру показывает жест, изображающий укол.

– По-твоему, это был не несчастный случай? – с интересом спрашивает Данте.

– Руки у нее не были исколоты, как у настоящих наркоманов. Я видел фотографии трупа.

– В отчете о вскрытии?

– Вроде бы да.

– Он у тебя еще есть?

Беру почесывает плешь:

– Надо глянуть в архиве, а он в коробках в подвале. Но я храню все. Если крысы не съели, где-то он должен лежать.

– Полиция так и не искала Хавьера?

– Нет. Она умерла от наркоты, чего возиться? Пара лопат земли – и дело с концом. То есть не земли, а льда. Ее не похоронили, а положили в холодильник. Ты же в курсе темы с криоконсервацией? Отец Аннабель был пионером.

– Ты про «Vault»?

– В те времена он так не назывался, это был всего лишь эксперимент. После Жака Буше его развили Мартинесы. Меня бы устроили обычные похороны. Темный гроб и повозка, запряженная лошадьми. И оркестр. А тебя?

– Предпочитаю смерть в сиянии славы… По-твоему, Хавьер готовился свалить?

– В доме не осталось ни одной его вещи, ни грамма наркоты. Иначе полиция бы за него взялась. А так – подумаешь, девчонка со шприцем.

– Хесус Мартинес был ее другом. Он тоже кололся? – спрашивает Данте.

– Футболист? Да они не особо дружили. Настоящие друзья у Аннабель были другие.

– В том числе Вероника Болдини?

Беру достает из кармана пиджака старую школьную тетрадь, свернутую и смятую.

– Я принес свои записи, потому что с тех пор немало воды утекло, а с годами память лучше не становится. – Он, послюнив палец, несколько секунд листает страницы. – А-а, итальянка! Конечно! Они были не разлей вода. Вот уж кто был конченой наркоманкой. Ее отец позволял ей строить из себя художницу, но она спала с кем ни попадя и принимала наркоту. Но я не знаю, что с ней стало, – я перестал держать ее в поле зрения двадцать лет назад.

Данте делает подсчеты в уме:

– Ты разыскивал Хавьера десять лет?

– Около того. Куда только не наездился. – Беру допивает кувшин с вином и заказывает еще один. – В Париже никто не знал, кто он такой и где он жил до того, как перебрался к Аннабель. Хавьер продавал в основном студентам, и у него было все, легкое и тяжелое. Иногда он принимал оплату натурой, и я даже узнал, что с ним трахалась Вероника. Тем временем мне удалось отправить его отпечатки в разные европейские базы данных, и в конце концов мы получили ответ. Из Италии.

Данте чувствует, как столбик его внутреннего термометра поднимается все выше. Ему стоит немалых усилий изображать невозмутимость перед этим человеком.

– Он был итальянцем?

– Да, дружище. Как выяснилось, его настоящее имя – Мануэле Россетти. И когда я понял, кто он, я начал подумывать, что, возможно, несчастный случай не был несчастным случаем. Послушай, что это за фрукт… – Беру сверяется с тетрадью. – Итак… Отец неизвестен, мать-потаскуха погибла в автомобильной аварии, когда ему было всего пять лет. Россетти сидел на заднем сиденье и чудом уцелел. Другой родни у него не было, и в итоге его приютил дядя по матери, полубомж, который захватил заброшку в Риме рядом с шоссе.

– Ты так говоришь, будто видел ее своими глазами, – отмечает Данте.

Беру кивает, высасывая пад-тай прямо из тарелки.

– Дядя уже умер от рака, в его лачуге жили двое цыган, но я нашел тех, кто его знал. Племянника он не поколачивал, но и не следил за ним, и в школу мальчик почти не ходил. Россетти начал обносить окрестные дома.

– Когда его поймали?

– В четырнадцать лет. Он шарил в буфете какой-то виллы, хозяин его застукал, и парень размозжил ему голову. Его арестовали и дали ему десять лет. Я разговаривал с одним из сотрудников колонии для несовершеннолетних, и тот сказал, что Россетти никогда не мучила совесть за содеянное. Он изображал раскаяние, но на самом деле ему было наплевать.

– А как он вел себя в колонии?

– Умел заводить полезных друзей, хотя и презирал их. Очень головастый, читал по книге в день, изучал языки… – (Официантка подает на стол второй кувшин вина.) – По мнению педагогов, при желании он мог бы стать ученым, но ему было наплевать на экзамены и тому подобное. После совершеннолетия его перевели на остаток срока в тюрьму для взрослых с облегченным режимом, практически пансион. Там содержались только cols blancs, сечешь? Те, кто занимается махинациями с деньгами и у кого их достаточно, чтобы вскоре выйти. Например, лечь на лечение в какую-нибудь клинику.

– Да. Мы называем их так же – белыми воротничками.

– Россетти отлично поладил с этими людьми, стал их лучшим другом. Если им было что-то нужно, он это доставал, объяснял, как все устроено за решеткой, добывал им наркоту и все необходимое, а они давали ему деньги, относились к нему как к талисману, рассказывали немного о своих уловках, доверяли. Еще одна психиатрическая экспертиза… погоди, сейчас прочитаю… «Хитрый и склонный притворяться, чтобы угодить собеседнику, а затем воспользоваться этим». А еще психиатр говорил, что Россетти «скрывает презрение к тем, кто имеет больше его, и считает их всего лишь паразитами, которым незаслуженно повезло». Он только прикидывался их лучшим другом. Ну как тебе?

– Типичный индивидуум с антисоциальным расстройством личности, – заключает Данте.

– Я бы назвал его выродком, но у тебя образование получше. В общем, в двадцать лет Россетти перевели в полусвободный режим, и он жил в приюте, пока итальянская полиция не заподозрила, что он кидает стариков на деньги, выдавая себя за банкира. Затем он скрылся, и больше его не видели.

– Вот для чего он снюхался с белыми воротничками – чтобы сойти за бизнесмена, – говорит Данте, гася «Голуаз» без фильтра. Ему нравились «Капорал»[64], но их больше не выпускают. – Настоящий вампир.

– Loucette, солитер. Так прозвал его не я, а его товарищи по колонии. Кто-то понял, из какого он теста. Ну так вот… перед арестом он сбежал, и больше его никто не видел до тех пор, пока четыре года спустя он не объявился здесь, в Париже, в доме Аннабель Буше.

– И никто не догадался, что Солитер не испанец?

Беру стреляет у него сигарету, и Данте дает ему прикурить.

– Вообще-то, курить мне нельзя, доктор накостылял бы, если б узнал. Так что я говорил?

– Я спросил…

– …не раскусил ли его кто. Видимо, нет. Он поселился у Аннабель и использовал ее квартиру как склад для товара, а с другими встречался только для того, чтобы продать им дозу. Никаких групповых сборищ. У меня есть только вот эта фотография, довольно старая… Еще с тех времен, когда его посадили.

Беру достает выцветший факс, лежавший между страниц тетради, и протягивает его Данте. Солитер – всклокоченный черноволосый подросток с большим шрамом на лбу, перебитым носом, скошенным подбородком и ушами, похожими на пельмени. Он похож на бывалого боксера в миниатюре.

– С тех пор он, наверное, изменился, – говорит Данте.

– В Париже он носил бороду и длинные волосы, как у хиппи. Но нос все еще был таким. Я составил его описание. – Беру снова облизывает палец и принимается листать им тетрадь. Данте мысленно подыскивает предлог, чтобы не пожимать ему руку при прощании. – «Рост примерно метр восемьдесят, перебитый нос, черные волосы», – зачитывает Беру.

– У тебя нет фотографий его поддельных документов? Или снимка паспорта, сделанного на границе?

– Нет. Тридцать лет назад не все делалось на компьютере… Мне пришлось потрудиться, чтобы узнать, куда он подевался. В конце концов я выяснил, что Россетти отправился в Аргентину на грузовом корабле. И что он в розыске еще и в Италии.

– За те аферы, о которых ты говорил?

– Нет, за убийство, которое произошло, когда Солитер еще был в Риме, между приютом и побегом, – отвечает Беру, разом опрокинув в себя бокал вина. – Убит был некий marchand de sommeil, который находился под следствием за дачу взяток, фиктивное банкротство, уклонение от уплаты налогов… Кто-то прикончил его и обчистил сейф.

– Кто такой «продавец снов»?

– Так называют тех, кто строит убогие дома и селит там по десять человек в комнате. Это был один из белых воротничков, которые завели дружбу с Солитером в тюрьме. Но на Солитера никто не думал, пока несколько лет спустя не появилась какая-то новая криминалистическая технология и не всплыли его отпечатки. Скорее всего, деньги этого типа понадобились Россетти как раз для того, чтобы покинуть страну и купить наркоту на продажу.

– Ты сообщил об этом итальянской полиции? – спрашивает Данте.

– Если бы я знал, где он, но не мог поймать его силами своих людей, я бы, конечно, сообщил. Но я не знал ни хрена, а потому ни хрена и не сообщил. Сам знаешь, как все устроено.

На самом деле Данте не знает, но кивает. Его голову наполняют образы Солитера, тени, которая убивает Корнеа, закладывает бомбу в самолет, убивает Хесуса, подпирает дверь криосауны ногой, подменяет лекарства старику, поджигает Кристину Ринальди, стреляет из огнемета.

– Как был убит marchand de sommeil?

– Кажется, его задушили… Погоди. – Беру перелистывает страницы тетради. – Ах да. Его сунули лицом в ведро с цементом. Итальянская полиция сначала решила, что с ним разделалась мафия в наказание за какое-то проваленное дело.

Цемент для строителя.

Снова «око за око».