Едва произошел обмен ратификационными грамотами, союзники занялись оповещением о договоре других стран Европы, приглашая их присоединиться к нему.
Австрийские министры узнали об акте раздела и о том, что императору дан срок три месяца, чтобы присоединиться к нему. Они возмутились бывшими союзниками, назвав их предателями, fœdifragi. Гаррах наивно говорил французскому посланнику: «Так вот каковы наши добрые друзья! Я же говорил Вам, сударь, что они думают только о своих интересах». Венский двор даже предложил Людовику XIV заключить с ним соглашение напрямую, обманув Морские державы. Король какое-то время прислушивался к этим предложениям; но то ли посулы императора ему показались недостаточными, то ли он побоялся, что тот делает их лишь затем, чтобы поссорить его с Англией и Голландией, только Людовик заявил, что «речь идет не о заключении нового договора», а о присоединении к тому, который был предъявлен. Чтобы сделать его более приемлемым, он даже готов был пожертвовать статьей IX, навсегда запрещавшей соединение испанской монархии с императорской короной. Но Леопольд не дал себя прельстить. 17 августа, когда заканчивался срок, назначенный Державами, он велел устно ответить французскому посланнику, что, «видя короля Испании в полном здравии, он счел бы нарушением всяких правил приличия соглашаться на какой-либо раздел его наследства, в то время как этот государь жив и еще может иметь детей». Леопольд рассчитывал на Провидение. Он был уверен в добром расположении мадридского двора. Карл II, узнав о новом договоре о разделе, попросил императора прислать в Испанию эрцгерцога. Карл пообещал составить (и, может быть, уже составил) новое завещание. С другой стороны, Леопольду говорили, что лондонские купцы, как и голландские, беспокоятся за свою торговлю в Средиземном море, что часть английского парламента смотрит очень косо на усиление власти, которое дал Вильгельму союз с королем Франции. Леопольд счел, что лучше просто подождать.
В остальной Европе переговоры имели разный успех. Герцог Лотарингский по договору в Нанси от 16 июня 1700 г. согласился поменять на Миланскую область свое герцогство, где, как он хорошо знал, безопасней ему не будет.
Но на Миланскую область зарился Виктор-Амедей. Людовик XIV, старавшийся не раздражать его, охотно бы уступил ему Обе Сицилии в обмен на Савойю, Пьемонт и графство Ниццу. Герцог не соглашался на такую комбинацию. Он передал императору, что предпочел бы «есть пеклеванный хлеб на его службе, чем белый хлеб, который могла бы предложить ему Франция». Людовик XIV велел попросить у Вильгельма III изменить план раздела: пусть Миланская область отойдет герцогу Савойскому, герцогу Лотарингскому — Неаполь, дофин сохранит крепости Тосканы и Сицилию и сверх того получит Савойю, графство Ниццу и долину Барселоннета. Кроме того, король намеревался поменять Сицилию на Люксембург. То есть здесь снова обнаруживается, в более отчетливой и обширной форме, идея использовать испанское наследство ради усиления Франции. Но к моменту, когда король Испании умрет, эти вопросы еще не будут решены. Герцог Савойский был волен, как писал Фелипо, посол Франции в Турине, «вернуться к своим привычным уловкам, быть осторожным со всеми и делать заявления лишь в крайнем случае».
Король Португалии дон Педру также претендовал на часть наследства Карла II. По этой причине, а также из-за соседства обоих королевств прийти к соглашению с ним было необходимо. Он требовал, чтобы его допустили к участию в выборе принца, который заменит эрцгерцога в случае, если император отвергнет раздел, а кроме того — уступки Алькантары и Бадахоса, если придется вести войну с испанцами, чтобы заставить их выполнить договор. Вильгельм III отказался принимать обязательства на этот счет. Один только Людовик XIV гарантировал Португалии приобретение двух этих городов. 18 августа 1700 г. договор был подписан, но его одобрение со стороны дона Педру зависело от выбора принца, который заменит Карла II на мадридском троне.
Швейцарские кантоны и Венецианская республика, которые могли перекрыть австрийцам доступ в Италию, дали понять, что сохранят нейтралитет. Большинство итальянских князей, великий герцог Тосканский, герцоги Мантуи, Пармы, Модены, обеспокоенные тем, что Бурбон может закрепиться за Альпами, намеревались сохранить независимость, призвав при необходимости на помощь императора. Папа, хоть и одобрил договор о разделе, наотрез отказался к нему присоединяться.
В империи союзники добились только присоединения курфюрста Кёльнского и его брата курфюрста Баварского, давно поддерживавшего их политику. Курфюрст Бранденбургский Фридрих III, надеявшийся получить от императора королевскую корону, стоял на стороне последнего.
Август, курфюрст Саксонский, он же король Польши, выставил обещание своего содействия на торги в Версале и Вене; также поступили мелкие князья — курфюрст Пфальцский, герцог Вольфенбюттельский, епископ Мюнстерский и другие.
Наконец северные страны не решились втягиваться в это дело.
В 1698–1699 г. Россия, Польша и Дания образовали коалицию против Швеции, чтобы отобрать у нее доминирование в Балтийском море, и только что началась Северная война, из-за которой эти государства окажутся далеки от дел Западной Европы.
В то время как продолжались переговоры по второму договору о разделе, дАркур в Мадриде боролся с австрийской партией и отстаивал право потомка Марии-Терезы на все наследство. Когда договор был подписан, он счел, что это погубило французскую партию, и попросил о своем отзыве. Руководство посольством было оставлено поверенному в делах — маркизу де Бле-куру, и это, похоже, ясно показывает, что Людовик XIV, уверенный в союзниках и решившийся ограничиться договором, отказался от всякого специального воздействия на мадридский двор. Но тут произошло нечто совершенно неожиданное.
Когда о договоре сообщили мадридскому двору, Карл II «пришел в необычайный гнев, а королева перебила все у себя в покоях». Общественное мнение выразило яростное неприятие этого акта. Но негодование испанского двора и народа обратилось не на Францию, а на Морские державы.
Англию и Голландию обвинили в том, что они задумали расчленить монархию. Некоторые гранды дошли до утверждений, что Людовик XIV заключил это соглашение лишь в качестве военной хитрости, чтобы открыть глаза испанцам. Теперь они знали, что император, если Франция, Англия и Голландия против него, будет не способен сохранить испанскую монархию в целости, чего они от него прежде всего хотели. Но есть один-единственный монарх, способный удовлетворить в этом отношении испанский народ, — это король Франции, победивший столько коалиций. Маркиз де Вильяфранка, «испанец до мозга костей» (по выражению Сен-Симона), договорился с другими вождями национальной партии — Портокарреро, Мансерой, Сан-Эстебаном — и маркиз дель Фресно передал в Совет «Памятную записку», где выразил мнение Испании.
«Записка» маркиза дель Фресно сообщала:
Попросим Христианнейшего короля согласиться, чтобы все наследство испанской монархии перешло к его второму внуку; чтобы герцога Анжуйского без промедлений объявили принцем Астурийским, дабы его можно было незамедлительно провозгласить королем этой монархии, если наш король умрет бездетным, и чтобы он мог принять ее во владение навсегда, отдельной от французской короны, как она [испанская монархия] принадлежит Его Католическому Величеству и находится в его владении.
Государственный совет, по справедливости, может лишь дать согласие на подобный проект. Отметим, что все наши законы, как по истинному смыслу, так и по букве, в этом вопросе благоприятствуют крови королевского дома Франции и что пришлось бы отклониться от положений исходного права, чтобы присудить это наследство императорскому дому.
Все провинции, составляющие испанскую монархию, и испанский народ требуют осуществления подобного проекта, и Провидение словно бы чудом склонило дух большинства к одобрению этого решения, ведь не может быть иной причины для общей перемены, случившейся в душах испанцев, некогда питавших столь выраженное чувство ненависти и отвращения к французам...
Таким образом, если это повелевают право и справедливость, если на это указывает разум, если к этому влечет нас склонность народов, если общий глас провозглашает это средством спасения и если Провидение это поддерживает, примем же это решение.
Нераздельное единство этой обширной монархии должно быть прежде всего прочего целью всех наших усилий; именно на нем зиждется наша национальная слава; в нем равно заинтересованы мы все — от знати этого королевства и до последнего класса народа. Это единство предписывает нам, что наш долг — присудить наследство крови Французского дома; это еще и единственное средство спасти не только Испанию, но и Европу от непомерного могущества Франции...
Государственный совет единогласно, при одном голосе против, согласился с выводами из памятной записки.
Карл II, которого контролировали жена и граф фон Гаррах, не дал немедленного ответа. Он написал папе, чтобы испросить его мнение, обещая, «когда узнает от Святого отца непогрешимую истину, принять самое полезное решение для сохранения целостности королевства и веры, так же как для спокойствия своей совести».
Иннокентий XII хотел бы избежать ответственности за подобное решение; он сослался на то, что между двумя католическими государями выбирать трудно. Но посол Испании предъявил ему несколько мнений испанских богословов и юристов, высказавшихся в том же духе, что и Государственный совет. То же мнение высказали три кардинала[7], и 6 июля папа согласился с ним. Римская курия сочла прежде всего, что, если неаполитанским королем станет император, его могущество в Италии будет опасным для Римского государства. «Папа, — писал Вольтер, — трактовал этот вопрос совести суверена как государственное дело, тогда как король Испании делал из этого важного государственного дела вопрос совести».
Получив папский ответ, Карл II еще колебался. Его, как представителя династии Габсбургов, мучила мысль, что ему предстоит оставить свое наследство Бурбону. Одно время он даже подумывал пригласить к себе эрцгерцога. В предвидении такой возможности в Средиземном море крейсировали французские военные корабли. Одновременно Карл упорно старался зачать ребенка; в конечном счете он изнурил себя. Припадки эпилепсии у него участились. Он почти обезумел. Однажды ему пришла фантазия спуститься в подвалы Эскуриала и велеть открыть гробницу первой жены. Ему внушали, что он одержим бесами, которые мешают ему стать отцом. Экзорцисты изгоняли этих злых духов и, в зависимости оттого, были ли они сами сторонниками Франции или Австрии, обвиняли бесов в том, что те — австрийцы или французы. В сентябре смерть казалось близкой; испанский король уже выглядел «на своем ложе как труп». 28 сентября его причастили; поскольку исповедник призвал его умереть добрым христианином, он вызвал Портокарреро и заявил, что вверяет ему свою душу, свое королевство и свою честь.
Кардинал пригласил членов Совета Кастилии, который, как и Государственный совет, высказался в пользу французского принца. Он описал королю опасности, грозящие королевству, и припугнул его гражданской войной, если он не подпишет завещания в пользу герцога Анжуйского. Он воззвал к совести короля, и Карл в конечном счете уступил. После последнего совещания с богословами составить акт было поручено Себастьяну де Котесу и Фернандо де Мьеру, председателю Финансового совета; записал его Антонио де Убилья, секретарь Despacho Universal[8], в качестве главного нотария Кастилии. Несмотря на просьбы королевы сделать наследником эрцгерцога, 2 октября Карл II подписал завещание, которое на следующий день передал Убилье в присутствии семи свидетелей[9].
Через месяц, 1 ноября 1700 г., «этот король — жертва издевок», умиравший с самого рождения, скончался.
Своим завещанием Карл II назначил наследником всего своего имущества второго из внучатых племянников — герцога Анжуйского. Чтобы навсегда сохранить раздельность обеих корон, Карл сделал оговорку: если герцог Анжуйский умрет бездетным или предпочтет сохранить свои вероятные права на французский трон, его заменит герцог Беррийский, третий сын дофина. В случае смерти герцога Беррийского принять наследство он призывал эрцгерцога Карла, второго сына императора, а в случае смерти эрцгерцога — герцога Савойского и его детей. При любом варианте завещание запрещало всякое расчленение или какое-либо изменение территории испанской монархии.
Настоящим вдохновителем составителей этого завещания было чувство патриотизма и национальной гордости. Гранды и народ Испании хотели сохранить целостность великой империи, на землях которой не заходило солнце. Французская дипломатия не имела к этому событию никакого отношения. У посла Блекура почти не было авторитета. Он был так слабо осведомлен о текущих событиях, что 28 сентября сообщил Людовику XIV, что завещание будет сделано в пользу эрцгерцога. Австрийская партия была сильней французской. Возможно, королева добилась бы отмены акта от 2 октября, если бы Карл II не впал в агонию.
Письмо Блекура, сообщавшее Людовику XIV о смерти Карла II и содержании завещания, пришло в Фонтенбло, где находился двор, 9 ноября 1700 г.
Для короля оно не было полной неожиданностью. Блекур, уточнивший в октябре сведения за сентябрь, уже писал: ходит слух о завещании в пользу французского принца. 4 ноября король собрал Таллара и Торси у г-жи де Ментенон. По их совету он решил и передал в Голландию, что будет придерживаться соглашения о разделе. Но когда пришла великая весть, завещание стало свершившимся фактом, а быстрое решение — необходимостью, он снова обратился к консультациям.
Выполнить обязательства по отношению к Морским державам значило снискать расположение Европы, выказав умеренность. Но если завещание будет отвергнуто, все наследство по закону отойдет эрцгерцогу. Правда, могло случиться так, что император, видя, что у него нет союзников против франко-англо-голландской коалиции, решился бы согласиться на раздел из страха все потерять, желая все приобрести. В таком случае территория Франции увеличилась бы за счет Лотарингии, Гипускоа, Обеих Сицилий и крепостей Тосканы или, может быть, Люксембурга, Ниццы и Савойи, которые можно было обменять на итальянские владения. Но вероятней было, что он откажется от всякого соглашения, и тогда начнется война — не только с ним, но и с Испанией. Она будет недолгой, а успех — верным, если Морские державы выступят заодно с Францией. Но гарантирована ли их верность? Никому нельзя было доверять. Англия и Голландия еще не определились, какой вспомогательный контингент они выделят в случае войны. Они настаивали, что дофин, прежде чем вступать во владение своей долей, должен подождать, пока не истечет двухмесячная отсрочка, предоставленная императору на присоединение к договору. Ждать два месяца значило позволить имперцам получить серьезные преимущества.
Согласиться с завещанием означало принять наследство, по закону причитающееся французскому принцу крови, ответить на призыв короля и народа, возвеличить могущество и славу Бурбонского дома. Но это означало еще и войну, и не только с императором, но, возможно, также с Морскими державами, и в этом случае долгую, с неопределенным исходом. Правда, позволительно было надеяться, что партия мира в Англии и в Голландии вынудит Вильгельма III и Хейнсиуса признать герцога Анжуйского королем Испании.
Дофин, герцог де Бовилье — наставник принцев крови, канцлер Поншартрен и государственный секретарь по иностранным делам Торси собрались 9 ноября, в три часа пополудни, в покоях г-жи де Ментенон. Они представили королю свои мнения.
Торси, несколько дней назад высказавшийся за соблюдение договора, на сей раз призвал принять завещание. Он считал, что император заведомо отвергнет всякую мысль о разделе. Значит, какое бы решение ни приняли, войны не избежать. Так лучше вести ее вместе с Испанией, чем против нее, за все наследство, чем за какую-либо часть. Бовилье описал прямые преимущества, какие даст соблюдение договора о разделе, и опасность, какую влечет за собой вступление в нескончаемую войну с Европой. Поншартрен изложил аргументы за и против, не сделав выводов. Дофин «говорил мало и без колебаний заключил, что завещание следует принять». «Даром что заплывший жиром и неизменно апатичный», этот принц, согласно Сен-Симону, энергично настаивал на своем. «Обратившись к королю с видом почтительным, но твердым, он сказал: высказав, как и остальные, свое мнение, он волен требовать от короля свое наследство, потому что способен его принять».
Людовик XIV выслушал Совет, не высказав своего решения. Вечером он еще раз беседовал с Торси, Барбезье и г-жой де Ментенон. К утру следующего дня, 10 ноября, Торси разработал тактику дипломатической кампании[10]: тайно предупредить испанцев, что король принимает наследство, и обратиться к императору и Виктору-Амадею, сделав вид, будто Франция желает получить их согласие на раздел. Эти монархи, которым должно отойти наследство Карла II, если французы откажутся от своих прав, конечно, не согласятся. Тогда надо попросить Морские державы помочь дофину принять во владение долю, которая причитается ему по договору, заключенному с ними. Если они будут склонны оказать такую помощь, надо дать им понять, что соблюдение договора о разделе повлечет за собой войну, которой желательно избежать. Если они откажутся помогать, то первыми нарушат договор. И в том, и в другом случае поведение Людовика XIV будет выглядеть благовидно.
Чтобы успешно осуществить эту комбинацию, нужно было какое-то время, а Испания требовала немедленного ответа. От этой стратагемы отказались; письма, приготовленные для послов, отправлены не были, и король снова созвал Совет, заседавший «с шести вечера почти до десяти». Там было принято решение согласиться с завещанием. На следующий день Людовик XIV сообщил об этом Кастельдосриусу, испанскому послу, но попросил его держать это несколько дней в секрете из уважения к Морским державам, которые он хотел уведомить прежде, чем это событие станет общеизвестным.
12 ноября король оповестил мадридское правительство о своем решении. 16 ноября, после церемонии утреннего пробуждения, он пригласил внука и Кастельдосриуса в свой версальский кабинет и сказал послу: «Можете приветствовать его как своего короля». Посол упал на колени, поцеловал принцу руку и произнес довольно длинное поздравление по-испански. Король сказал: «Он еще не понимает испанского; отвечать за него надлежит мне». Потом он велел открыть обе створки дверей кабинета, выходивших в большую галерею, и сказал придворным, ждавшим его: «Господа, вот король Испании; получить эту корону его предназначило рождение; этого пожелал весь народ и настоятельно просил об этом меня, на что я с удовольствием и соглашаюсь — такова была воля небес». Потом, повернувшись к новому королю, он добавил: «Будьте добрым испанцем, теперь это ваш первый долг, но помните, что вы рождены французом, чтобы сохранять связь между обоими народами; это средство осчастливить их и сохранить мир в Европе». Когда он сообщил, что Филипп V выедет 1 декабря, Кастельдосриус «громко сказал в связи с этим, что путешествие станет легким и что Пиренеи растаяли»[11].
Людовик XIV казался самым счастливым и могущественным монархом на земле. Письмо, которое он отправил 17 ноября д'Аркуру, получившему титул герцога и назначенному чрезвычайным послом в Мадриде, было настоящей победной песнью:
...Вы осведомлены о состоянии дел; поэтому Вы можете, не вызывая никакого подозрения у испанцев, рассеять ту ревность, какую, возможно, им хотели бы внушить насчет моих замыслов, равно как можете узнать, какие планы они строят ради блага своей монархии, наконец, заложить прочный фундамент взаимопонимания между моим и испанским дворами... Вы сможете сказать кардиналу Портокарреро, что, коль скоро крепости Нидерландов заполнены иностранными войсками, то, если испанцы нуждаются в каком-либо содействии с моей стороны, чтобы их изгнать, помощь, которую они у меня попросят, всегда будет наготове... Честь испанской нации требует, чтобы эта нация больше не страдала от того, что мавры продолжают осаду Сеуты. Изгнание их в начале нового царствования принесет нации славу. Ей больше не следует воспринимать мою помощь с недоверием... Благо королевства однажды потребует, чтобы король Испании принял меры для вытеснения англичан и голландцев из торговли с Индиями. Но углубленно разрабатывать этот замысел еще не время, и вы можете только поговорить о нем с кардиналом Портокарреро как об отдаленной перспективе... Наконец, Вы должны особо растолковать ему преимущества, какие от совершенного взаимопонимания между моей и испанской коронами получит религия...
Франция с радостью узнала о согласии с завещанием. В Испании произошел исключительный взрыв энтузиазма: гранды и духовенство обращали к Людовику XIV изъявления верности новому королю. Некоторые недовольные обнаружились только в Каталонии. Поездка Филиппа V, от въезда в Испанию 22 января до приезда в Буэн-Рети-ро 18 февраля 1701 г., была триумфальной.
Торси разослал всем государствам пояснительные записки. «Людовик XIV, — писал он, — согласился на принятие имущества, завещанного Карлом II, лишь как на единственное средство сохранить мир». Если бы он от имени французских принцев отказался от этого наследства, оно перешло бы к эрцгерцогу. Император не посчитался бы с договором о разделе, к которому не присоединился; значит, пришлось бы начать войну, чтобы его к этому принудить, и испанцы взялись бы за оружие, чтобы отстоять целостность монархии. Благодаря тому, что корону принял герцог Анжуйский, обеспечен мир, ведь обе короны, французская и испанская, никогда не смогут соединиться на одной голове; европейское равновесие сохранено. В записке добавлялось, что, принимая завещание, король Франции выказал умеренность, поскольку отказался от прямых и окончательных приобретений, какие ему обеспечивал договор о разделе.
«Европа, — сказал Вольтер, — сначала казалась онемевшей от неожиданности и от бессилия, когда увидела испанскую монархию подчиненной Франции, ее сопернице в течение последних трехсот лет».
Рассердились и решились на войну только в Вене. Виллара, посланника Франции, оскорбляли даже на улице, и какое-то время он боялся за свою жизнь. Император стал искать союзников. Он был уверен в курфюрсте Пфальцском и в курфюрсте Ганноверском, который должен был поставить ему шесть тысяч солдат. Он удовлетворил желание курфюрста Бранденбургского Фридриха III, мечтавшего о королевской короне. Договором от ноября 1700 г. он признал Фридриха королем Пруссии и тем самым обеспечил себе военную помощь численностью восемь тысяч человек. Но главным был союз с Морскими державами. Поэтому в Лондон был отправлен посол, чтобы вновь просить о возобновлении договора 1689 г. и чтобы побудить англичан и голландцев объявить Франции войну.
Вильгельм III и Хейнсиус рассчитывали, что Людовик XIV выполнит обязательства по отношению к ним и предпочтет раздел завещанию. Узнав о согласии с завещанием, они вообразили, что он играл долгую комедию, обманывая их. Вильгельм заговорил о том, что надо довести дело до конца и даже «возвести вину лично» на Таллара. Хейнсиус высказал мнение, что надо возобновить союз 1689 г. и начать военные действия. Но когда первый приступ гнева прошел, они ограничились тем, что потребовали от Людовика XIV выполнения договора о разделе и вступили с ним в переговоры.
Оба были вынуждены признать, что ни Англия, ни Голландия не хотят войны. В ноябре Вильгельм жаловался Хейнсиусу, что англичане предпочитают принятие завещания выполнению договора о разделе (который, отдав Франции крепости Тосканы и Обе Сицилии, сделал бы Средиземное море французским озером), и сказал ему: «Единственная игра, в которую я вынужден играть с этим народом, состоит в том, чтобы незаметно подталкивать его к войне». Через несколько дней он написал ему: «Все от меня добиваются, чтобы я признал короля Испании... не предвижу, чтобы я мог отложить это очень надолго... вы не поверите, как добиваются от меня этого мои министры». В январе 1701 г. Вильгельм признался императорскому послу, что не может вести войну. С другой стороны, в Голландии принятие Людовиком XIV завещания вызвало подорожание государственных ценных бумаг. Голландцы были всецело поглощены реорганизацией своих финансов и своей торговли, сильно пострадавших от последней войны. Республиканская партия, старая противница принцев Оранских, хорошо знала, что война усилит Вильгельма и поработит их. Во всем этом большом деле о наследстве их беспокоило только одно — возможность, что испанские Нидерланды достанутся французскому принцу. Людовик XIV, если бы захотел, мог бы их успокоить, пойдя на некоторые сделки.
Таким образом, Леопольду не приходилось рассчитывать на Морские державы, чтобы начать боевые действия.
Остальные государства в большинстве были склонны признать свершившийся факт. Дон Педру Португальский, которого убеждали Англия и Франция, вступил в союз с Людовиком XIV. Герцог Савойский, хоть и первоначально и выказал недовольство произошедшими событиями, вскоре написал французскому королю, чтобы его поздравить, и вступил с ним переговоры. То же сделали герцог Баварский и его брат курфюрст Кёльнский. Новый папа Климент XI признал Филиппа V; остальные итальянские князья были склонны смириться с принуждением. Мелкие немецкие князьки, раздраженные возведением Пруссии в ранг королевства, не просили ни о чем другом, кроме возможности продать Франции союз со своими государствами.