В политической системе, заложенной Диоклетианом, назначение нового главы государства (сначала в качестве цезаря) не было основано на династическом принципе; старший август, на которого ложилась ответственность за выбор, должен был питать доверие по отношению к своему кандидату, показавшемуся ему наилучшим. Это правило представлялось тем более уместным, что сам Диоклетиан не имел сыновей. Вместе с тем наследственный принцип передачи власти не выглядел совершенно исключенным, поскольку основатель режима тетрархии сделал цезаря Галерия своим зятем и точно таким же образом поступил Максимиан Геркулий в отношении цезаря Констанция Хлора. Однако когда Диоклетиан сложил власть, как сын Максимиана Геркулия, так и сын Констанция Хлора находились уже в том возрасте, когда при необходимости могли принять власть, для чего их, как казалось, готовили едва ли не с самого рождения. Обманутые в своих надеждах, они, тем не менее, не отказались от амбиций.
В панегирике 289 г. о Максенции, сыне Максимиана, говорится как о предполагаемом наследнике отца[19]. Когда четырьмя годами позже августы избирали цезарей, Максенций был еще слишком юн[20], чтобы претендовать на это звание. Однако уже одного факта, что позднее он женился на Валерии Максимилле, дочери Галерия и внучке Диоклетиана, достаточно для того, чтобы убедиться в его высоком положении и тех видах на будущее, которое оно предполагало.
Сын Констанция Хлора Флавий Валерий Константин родился немного позднее 270 г. (272?)[21] в Наиссе[22]. Его мать — Елена, женщина незнатного происхождения, служанка в трактире — была конкубиной Констанция[23].
В молодые годы Константин выделялся физической силой и мужеством. Он был склонен также к мирным занятиям и свободным наукам, к которым имел даже определенные способности[24]. Впрочем, его жизнь сложилась таким образом, что стремление к знаниям реализовать ему не удалось и до конца жизни Константин оставался человеком, не слишком хорошо образованным[25].
Константин был наделен многими душевными качествами, которые привлекали к нему людей и вызывали их любовь. Ему были свойственны милосердие (liberalitas) и кротость (docilitas). В то же время он был человеком язвительным[26] и подверженным вспышкам гнева.
Уже в самом начале своего пути Константин жадно стремился к славе, прежде всего военной. Впоследствии это стремление превратилось у него в одержимость властвовать над всем миром[27]. Начав самостоятельную политическую деятельность, Константин прославился тем, что c успехом завершал все, что задумал. В этом ему сопутствовали как удача на полях сражений, так и собственное усердие[28].
О том, что августы видели в Константине потенциального претендента на высшую власть, свидетельствует тот факт, что он был обручен с дочерью Максимиана Фаустой в то время, когда ей было еще только 5 лет (в 305 г.).
Диоклетиан по достоинству оценил способности Константина и стремился держать его при себе, начиная с 293 г. Поэтому, когда он направился в Египет, чтобы подавить вспыхнувшее там восстание (297–298 гг.), молодой человек оказался в составе его армии и в течение этой кампании смог покрыть себя славой.
В 305 г. Константин был в расцвете лет; он уже сумел снискать заслуженное уважение в военной среде и был возведен Диоклетианом в звание первого трибуна. «Константин, — пишет Лактанций, — юноша в высшей степени благочестивый и достойный этого звания, который был и любим солдатами, и желанен для простых людей из-за приметного и красивого облика, воинской активности, крутого нрава и исключительной обходительности»[29].
Большинство собравшихся не сомневалось, что именно сын Констанция будет новым цезарем. Но престарелый август обошел своим вниманием Константина[30] «Все были ошеломлены, — передает Лактанций. — Наверху, на трибунале, стоял Константин. Все недоумевали, неужели Константину сменили имя, когда (вдруг) Максимиан [Галерий. — Авт.], протянув руку назад и оттолкнув Константина, вывел на всеобщее обозрение Дайю. Сняв с того одежду частного лица, он поставил его в центре. Все удивлялись — откуда он взялся? Никто, впрочем, смутившись, не осмелился громко возражать, придя в замешательство от неожиданной новости»[31].
Констанций Хлор тут же потребовал, чтобы сын вернулся к нему. Галерий, однако, хотел удержать Константина при себе. Но последний сумел ускользнуть от него. Согласно Лактанцию[32] и Зосиму[33], на каждой почтовой станции Константин калечил тех лошадей, которых оставлял, и забирал свежих. Поэтому его никто не мог догнать.
Он соединился со своим отцом в Бононии[34]в 306 г., чтобы начать поход против пиктов.
Сопровождая отца во время кампании, Константин получил возможность познакомиться с мачехой Феодорой, тремя сводными братьями и тремя сводными сестрами; все они тогда были еще очень юными.
Констанций Хлор внезапно умер в своей ставке в Эбораке[35] 2 5 июля 306 г. Тут же британские войска провозгласили Константина августом, но тот предусмотрительно ограничился титулом цезаря[36]. Тем не менее, произошедший переворот наносил серьезный удар по всей системе передачи верховной власти, заложенной Диоклетианом и предполагавшей, что после 20-летнего правления августы добровольно передавали свои полномочия цезарям, которые, в свою очередь, избирали новых цезарей. В понимании Диоклетиана это было гарантией того, что бразды правления в Империи будут постоянно находиться в руках лучших. Подобный способ наследования был закреплен в римской идеологии успехом правления Антонинов. Самовольное провозглашение императором Константина, а затем и Максенция должно было рано или поздно привести к открытой войне и способствовать возврату к единодержавию и передаче верховной власти в соответствии с династическим принципом.
Галерий, чтобы остаться верным принципам тетрархии, верховным гарантом которых он теперь выступал, назначил Севера вторым августом и в сентябре 306 г. согласился наконец признать вторым цезарем Константина, ставшего в результате легитимным сувереном Галлии, Британии и Испании. Своей обычной резиденцией Константин избрал Треверы, где часто подолгу находился и его отец.
Начиная с момента своего провозглашения и вплоть до победы над Лицинием, Константин должен был постоянно делить власть с одним или несколькими соправителями. И только в конце 324 г. ему наконец-то удалось подчинить себе всю Империю, о чем, несомненно, он мечтал с самого начала своей политической карьеры. Но прежде чем вступить в борьбу за остальные части римского мира, Константину предстояло сначала упрочить свою власть в Галлии, на территорию которой постоянно совершали нападения германцы.
Франки достаточно быстро оправились от поражений, нанесенных им Констанцием Хлором. Воспользовавшись тем, что последний увел свои основные силы в Британию, они совершили набег на приграничные области Галлии. Это вторжение носило, очевидно, масштабный характер, поскольку в нем приняли участие двое франкских царей Аскарик и Мерогаз. Однако Константину удалось разбить нападавших и захватить в плен их предводителей, которые были преданы казни (306/307 г.). Назарий сравнивает умерщвленных франкских вождей с двумя змеями, подосланными Юноной, а Константина — с Геркулесом, задушившим их еще в младенчестве[37]. «Этот некогда внушавший ужас берег, — утверждает другой панегирист, — возделывает теперь безоружный земледелец, а наши стада купаются у обоих рукавов реки на всем ее протяжении»[38].
Отразив франков, Константин начал возведение моста через Рейн, которое было завершено в 308 г. На противоположном берегу Константин отстроил разрушенный варварами Дивитион[39]. Эти решительные и успешные действия позволили на какое-то время восстановить на рейнской границе спокойствие[40].
Живший в Риме Максенций завидовал лаврам Константина. Поэтому он решил посягнуть на высшую власть, воспользовавшись недовольством италийцев (которые были вынуждены выплачивать налоги, подобно обычным провинциалам, чего никогда не было прежде) и особенно преторианцев, престиж которых упал, а количество было сокращено после того, как Рим перестал быть императорской резиденцией. Возмущение произошло 28 октября 306 г. Максенций, приведенный к власти солдатами, деликатно принял только титул принцепса, сохраняя тем самым возможность заключения соглашения с Галерием. Африка и основная часть Италии признали его власть. Однако Север сохранил контроль над равниной Пада и Паннониями.
На этот раз Галерий отказался легитимизировать совершившийся переворот и приказал Северу двинуться на Рим и ниспровергнуть узурпатора. В ответ на это Максенций, отбросив всякую щепетильность, провозгласил себя августом.
Максенций рассчитывал, что воины его отца, составлявшие основную часть вражеской армии, не станут сражаться против него и перейдут на его сторону «по праву наследования». Вместе с тем, опасаясь, что Галерий лично возглавит армию, а Севера оставит в Иллирике, Максенций послал порфиру отцу (жившему после отречения в Лукании), вторично провозглашая его августом. Максимиан Геркулий, который отрекся от власти не по своей воле, охотно принял это предложение и прибыл в Рим, страстно желая перемен.
Кампания Севера против Максенция разворачивалась осенью 307 г. Север подошел к Риму, но его войска отказались сражаться против своего прежнего командующего. К тому же Максенцию удалось соблазнить многих солдат щедрыми обещаниями наград. В итоге почти вся армия перешла на сторону мятежников, а Север бежал в Равенну. Однако, узнав, что к городу движется Максимиан Геркулий, Север предпочел сдаться, вернув пурпурное облачение тому, из чьих рук когда-то его получил. Плененного августа отправили в Рим. Местом его заключения стала государственная вилла в местечке Три Таберны на Аппиевой дороге. Вероятно, Севера хотели использовать как заложника, в случае если Галерий попытается вторгнуться в Италию. Однако пленник умер недолгое время спустя (16 сентября 307 г.)[41].
Поход на Рим самого Галерия также закончился неудачей: не полагаясь на преданность своих войск, он предпочел в конечном итоге отступить[42].
Чтобы укрепить дипломатическое и стратегическое положение своего сына в противостоянии с Галерием, Максимиан Геркулий отправился в Галлию, надеясь установить дружеские отношения с Константином. Ободренный этой поддержкой, последний провозгласил себя августом в тот самый день, когда женился на Фаусте, сестре Максенция, которой было всего лишь семь лет. Панегирик, произнесенный по этому поводу, вероятно, в Треверах в присутствии Константина и его тестя, определенно славит это двойное событие. Однако восточные императоры Галерий и Максимин Дайя продолжали признавать за Константином лишь статус цезаря и видеть в Максенции узурпатора, считая после смерти Севера пост августа Запада вакантным. Максимиан вернулся в Рим, где очень скоро поссорился с сыном и опять отправился в Галлию, когда Галерий призвал его, как и Диоклетиана, чтобы решить все назревшие проблемы на собрании, где присутствовали бы трое легитимных августов.
Встреча состоялась 11 ноября 308 г. в Карнунте, паннонском городе, расположенном на берегу Дуная. Максимиан и Галерий будто бы просили Диоклетиана снова взять власть, но старый император наотрез отказался от этого предложения: «О, если бы вы могли посмотреть на выращенные моими руками в Салонах овощи, вы бы сказали, что [мне] этого никогда не следовало бы делать!»[43] — сказал он в ответ. Более того, Диоклетиану удалось даже побудить бывшего коллегу по власти ко вторичному отречению.
В результате Галерий упразднил звание цезаря и объявил Максимина Дайю и Константина «сыновьями августов». Борьба против Максенция была доверена иллирийскому полководцу Валерию Лициниану Лицинию, другу Галерия, месяц спустя провозглашенному августом вместо Севера[44]. В качестве оперативной базы Лициний получил диоцез Паннонии. Но так как новый август был еще не готов вести намеченную кампанию, решения, принятые в Карнунте, не получили никакого реального воплощения на Западе.
Максенций, державшийся в стороне, принял весьма холодно своего отца, когда тот встретил его в Равенне и ознакомил с результатами произошедшего собрания. Это был окончательный разрыв между сыном и отцом, отправившимся после этого к своему зятю в Галлию, где снова публично отказался от императорского пурпура, выполняя обещания, данные на совещании в Паннонии.
Но в этот момент Запад был потрясен сложными по своей природе и имевшими тяжелые последствия событиями, о которых мы очень плохо осведомлены. Максенций оказался в очень большой опасности, которая исходила, однако, не от Лициния, в этот момент совершенно не готового вмешаться в ситуацию. Сначала Максенций потерял диоцез Африка, где в конце 308 г. (или в 309 г.) викарий[45] Луций Домиций Александр захватил власть и принял титул августа; в этом качестве его признала также Сардиния. Для борьбы с Максенцием Александр, как представляется, заключил союз с Константином. В итоге в руках Максенция оставались только Италия и Сицилия. В Риме, оказавшемся отрезанным от источников снабжения хлебом, начался голод. В городе вспыхнуло восстание, при подавлении которого было убито 6000 человек.
В это время внимание Константина оказалось приковано к заговору, составленному против него Максимианом Геркулием, снова пожелавшим получить верховную власть. В 309 г., когда Константин собирался выступить против племени бруктеров, Максимиан убедил его, что для победы над варварами будет достаточно небольшого количества войск. Он рассчитывал, что сможет в отсутствие Константина подарками и обещаниями переманить оставшихся солдат на свою сторону[46].
Поход оказался удачным. Неожиданно напав на бруктеров, пока те не успели спрятаться в лесах, Константин полностью опустошил их земли. «Итак, бесчисленное множество врагов убито, многие захвачены в плен; весь скот, сколько его было, угнан и умерщвлен; все селения сожжены огнем»[47]. Впрочем, победа, как это скоро выяснилось, была не такой окончательной, как представляет автор панегирика.
Еще до окончания кампании пришло известие, что Максимиан объявил себя императором и утвердился в Арелате[48]. Поэтому, покончив с варварами, Константин со всей возможной быстротой устремился к этому городу[49]. Но едва римская армия ушла от Рейна, как за оружие тут же взялись франки.
Максимиан недолго пробыл в Арелате и перебрался в более укрепленную Массилию[50], под стенами которой скоро появился со своими войсками Константин. Взять город с ходу не удалось. Анонимный автор панегирика пеняет на недостаточную длину штурмовых лестниц, сделанных солдатами Константина: «А ведь сейчас при первом твоем, император, наступлении и первом натиске твоего войска ни толщина стен той же самой Массилии, ни расположенные вблизи друг от друга башни, ни характер местности не помешали бы тебе захватить и порт, и — если бы ты захотел этого — сам город. Ибо твои воины столь уверенно штурмовали городские стены на всем их протяжении, что, без сомнения, тотчас же вскарабкались бы на них, если бы их высота не обманула приготовленные на глаз лестницы, которые они придвигали к стене. Но все же многие, введенные в заблуждение недостаточной длиной лестниц, вытягивались во весь рост и старались дотянуться до возвышающегося края стены; цепляясь руками за малейшие выступы, они поднимались по плечам следовавших за ними товарищей и устремлялись вперед сквозь промежутки между зубцами стен. Они настолько не боялись никакой опасности при осуществлении своей мести, что им казалось, будто они не взбираются на стены, а сражаются на равнине!»[51] Константин вынужден был дать сигнал к отступлению. Понимая, что осада города может затянуться (а это могло бы весьма сильно осложнить ситуацию на рейнской границе), Константин решил вступить с мятежниками в переговоры. Обещание прощения всем сподвижникам Максимиана позволило добиться бескровной капитуляции. Сам зачинщик переворота в очередной раз отказался от императорского пурпура. Константин пощадил тестя[52], ограничившись лишь упреком в совершенном против себя преступлении, и уже на следующий день ускоренными переходами поспешил обратно к Рейну. Впрочем, франки были разбиты еще до прихода основных римских сил.
Максенцию удалось высадить свои войска в Африке и без пощады подавить мятеж Александра. Операцией, разворачивавшейся в течение весны и лета 310 г., руководил его префект претория Руфий Волузиан.
В течение всего этого времени Константин вел себя вызывающе по отношению к Галерию. Он не только не отказался от титула «август», но на монетах, которые выпускались на подвластной ему территории, запретил изображать Галерия (старшего держателя власти). Тем не менее, в 310 г. Галерий, который считал своим основным противником Максенция, решился признать Максимина Дайю и Константина августами. Это было кардинальным искажением тетрархи-ческой системы правления, поскольку больше не было цезарей. Кроме «почетного августа» Диоклетиана, который все еще был жив, было два легитимных августа на Востоке (Галерий и Максимин), два на Западе (Лициний, по-прежнему находившийся в Паннонии и Константин) и один август нелегитимный (Максенций). Смерть Галерия, умершего из-за гангрены (5 мая 311 г.), упростила ситуацию и снова привела к разделу Империи на четыре части: Максенций и Константин управляли ее западной половиной; на Востоке Лициний выступал в качестве преемника Галерия и после смерти последнего тут же захватил все его владения в Европе вплоть до Эгейского моря и Понта Эвксинского, в то время как Максимин прибрал к своим рукам Малую Азию и вступил, таким образом, в конкуренцию с новым повелителем Фракии и Греции. Максимин был теперь по праву старшинства главным августом, но в реальности никто из трех остальных императоров не желал признавать его превосходства. Лициний, бывший одновременно врагом и Максенция и Максимина, вступил в альянс с Константином и женился на его сводной сестре Констанции; следствием этого стало секретное сближение Максимина с Максенцием. В 311 г. начались сразу две войны: одна между двумя августами Востока, другая — между августами Запада. Это означало, что с системой тетрархии, основополагающим принципом которой было согласие между четырьмя суверенами, было покончено, и теперь уже навсегда.