Нелегко определить, что собой представлял Константин как человек и как император. Можно изобразить целую галерею его исторических портретов, и все они будут не похожи друг на друга, как если бы были списаны с разных людей. Христианские авторы изображают Константина благочестивейшим правителем, решительно порвавшим с языческим прошлым Рима (с «эллинскими суевериями»), всю свою жизнь посвятившим распространению истинной веры и этим способствовавшим построению нового общества. Константин предстает в образе епископа, видящего в себе тринадцатого апостола.

Как не похож этот портрет на тот, что был нарисован племянником Константина — императором Юлианом — в памфлете «Пир на Кронии (или цезари)». Все воинские свершения Константина по сравнению с деяниями других принцепсов Юлиан осмеивает как совершенно ничтожные: «Он одержал победу над двумя тиранами, но, по правде сказать, один из них был изнежен и не воинствен, другой же — немощен и жалок из-за старости, оба при этом людям были ненавистны»[403]. Сам Константин предстает человеком никчемным, предающимся лености, неге и удовольствиям. На вопрос «Что ты почитаешь прекрасным?» Константин, не задумываясь, отвечает: «Наслаждаться многим богатством и тратить его, как пожелаю я сам и мои друзья»[404].

Юлиану вторит Зосим, изображая Константина разрушителем самих основ Римского государства. «Константин [...], - пишет он, — большую часть солдат увел с границ и разместил их в поселениях, не нуждающихся ни в каких военных силах. Он лишил защиты тех, кого тревожили варвары, спокойные и безмятежные города отяготил чумой солдатских постоев, из-за чего многие из них обратились в пустыню. Самих солдат император развратил театрами и наслаждениями. [...]

В дальнейшем Константин продолжил расточительство доходов [государства] путем ненужных раздач недостойным людям и притеснял тех, кто платил налоги, обогащавшие тех, кто был совершенно бесполезен для государства. Император считал расточительность щедростью. Он также наложил налог хрисаргир[405] на всех торговцев по всей Империи, не исключая и беднейших городских лавочников. Не пощадил Константин даже несчастных гетер [...]. Результатом этого было то, что на каждый четвертый год, когда взималась эта подать, плач и причитания разносились по городам, потому что били и пытали тех, кто не мог заплатить из-за крайней нищеты. Поэтому матери продавали своих детей, а отцы заставляли дочерей заниматься проституцией, вынужденные пойти на это, чтобы заплатить вымогателям. [...] Города были разорены таким вымогательством. Оно еще долго продолжало существовать и после Константина. Вскоре города стали походить на пустыню, лишившись большей части своих жителей»[406].

Каждый из этих портретов, несомненно, содержит определенные черты реального образа императора. И в каждом из них есть то, что в корне не соответствует ему. К примеру, церковные историки изображают Константина, который в 325 г. целует язвы исповедников, полагая, что «извлечет отсюда благословение для своей любви»[407]; но на следующий год тот же самый «боголюбивейший» государь лишает жизни своего сына и племянника, а спустя еще два года умерщвляет жену таким жестоким способом, для которого не может служить оправданием тяжесть совершенного ей проступка.

В сочинениях светских историков отмечается разительная перемена, произошедшая с Константином после того, как он сосредоточил всю власть в Империи в своих руках: император утратил свою docilitas, которая прежде столь украшала его в глазах окружающих. «В первое время правления, — отмечает Евтропий, — это был муж, достойный сравнения с самыми лучшими принцепсами, а в конце — с посредственными»[408]. Жестокие убийства, смысл которых для всех остался непонятным, непомерная роскошь и введение новых налогов, разорявших города — все эти поступки императора вызывали раздражение в народе. Люди говорили, что первые десять лет Константин правил достойно; в течение двенадцати последующих вел себя как разбойник, а в последнее десятилетие предался чрезмерному расточительству[409].

Вместе с тем нельзя совершенно согласиться и с пренебрежительно-насмешливыми высказываниями Юлиана или однозначно негативными суждениями Зосима. В частности, было бы совершенно несправедливо отрицать полководческие качества Константина, признанные другими античными авторами. Почти вся жизнь императора прошла в военных походах; он вел войны с различными противниками и всегда добивался успеха, хотя ресурсы, которыми он обладал, были порой весьма незначительными по сравнению с возможностями его неприятелей. Несомненно, что результаты одержанных побед неустанно превозносились его приближенными, сравнивавшими Константина с Александром Великим[410]. Тем не менее, непредвзятый взгляд на Константина как на военачальника, тактика и стратега показывает, что его имя может по праву занять достойное место в ряду наиболее прославленных полководцев древности.

Если не принимать во внимание суждения авторов, безмерно восхваляющих Константина, а также тех, кто видит в нем причину всех бед, обрушившихся на римский мир, то в общем и целом среди античных историков не возникало сомнений, что Константин был одним из самых выдающихся людей[411], державших в своих руках бразды правления римским государством. «Римский народ, — пишет Аврелий Виктор, — очень тяжело перенес его смерть, так как считал, что его оружием, законами и милостивым правлением город Рим был как бы обновлен»[412].

Среди несомненных достижений правления Константина выделяют не только военные успехи императора, но также его активную законодательную деятельность. Хотя многие из законов Константина носили формальный характер, однако часть из них была признана хорошими и направленными на благо государства[413].

Константин стремился поддерживать свободные искусства (в особенности занятия литературой)[414]. Его правление было отмечено ренессансом не только архитектуры, но также медальерного искусства.

Пусть отвоевание Траяновой Дакии было скорее иллюзией, чем свершившимся фактом, однако позитивным последствием войн с готами стало укрепление дунайской границы.

Несомненно, что одним из величайших достижений Константина стало строительства новой столицы Империи — Нового Рима, скоро во всем затмившего старый Рим[415]. «Я часто удивляюсь тому, — пишет Зосим, — как город Византий возрос так быстро и широко, что никакой другой город не превзойдет его в процветании или размерах. Не божественным промыслом он был дан нашим предкам, но вырос заботой людей о его развитии и судьбе»[416].

Противоречивость оценок деяний Константина мешает нам ответить на вопрос, кем же он был в действительности: правителем, который на ощупь определял свой путь, или же холодным и рационально мыслящим политиком? Благочестивым мистиком, подчинившим преходящие мирские интересы духовным, или прагматиком, оценивавшим ситуацию с точки зрения получения выгод, для которого религиозные проблемы в чистом виде отходили на второй план?

Правление Константина отмечено радикальными трансформациями в институциональном, социальном, монетарном и финансовом устройстве Римского государства. Юлиан прекрасно почувствовал, насколько этот период был «революционным»: он обоснованно полагал, что его дядя был слишком большим «любителем новшеств» и не знающим меры «нарушителем» законов и обычаев, существовавших с древних времен[417]. Это вполне справедливая оценка, которая накладывается на все аспекты константиновского правления, и заслужить ее мог лишь выдающийся государственный человек, обладавший достаточной смелостью, чтобы в решении вставших перед ним проблем избрать собственный путь.

Те из современных исследователей, кто желает видеть в Константине рационально мыслящего политика, поступки которого определялись неумолимыми требованиями реальности, считают, что император сумел с невероятной четкостью проанализировать общую ситуацию, наследником которой он оказался, увидеть недуги, подтачивавшие силы государства, определить средства, способные исправить положение, и провести необходимые реформы, первые последствия которых проявились уже в период его правления, но в полной мере стали очевидны только при его преемниках.

В отношении Церкви политика Константина также была продуманной и последовательной. Он стремился привязать к себе епископов, показывая им, что без него они ничего не смогут достичь. Не жертвуя своими правами и обязанностями великого понтифика и не стремясь уничтожить язычество, он смог консолидировать и подчинить себе церковную организацию, превратив ее в эффективный инструмент власти.

Этому образу великого государственного мужа противостоит образ государя неумелого, каждый шаг которого представляется импровизацией имевшей самые нежелательные последствия. Действуя подобно ученику чародея, пробудившему и выпустившему на волю сущности, контролировать которые был не в состоянии, Константин настежь распахнул двери Империи для силы, враждебной традиционной римской цивилизации. Этой силой выступило христианство, которое стало духовным мостом, соединившим римлян и варваров. В результате быстрой культурной ассимиляции этих последних, размывалась граница, существовавшая между римским миром и варварской переферией, что создавало благоприятную почву для образования в будущем романо-германских королевств. Сам того не желая, Константин продекларировал, что историческая миссия Рима — античного языческого Рима — была завершена, и сделал его грядущее крушение неизбежным.

Можно спорить, какой из этих двух образов больше соответствовал реальной исторической личности, но несомненным остается одно: после Константина мир стал другим, в его истории началась новая глава.