Обращение Константина в христианскую веру — несомненно, одно из наиболее знаковых исторических событий, произошедших в IV столетии. Само по себе принятие какой-либо веры представляет собой акт, касающийся отдельного человека, его совести и убеждений. Однако то, что этим человеком был император, придало произошедшему действию огромную значимость, поскольку привело к эволюции одновременно религиозного статуса государства и самого его политического режима, эволюции, которая стала стержнем истории всего последующего периода.

Несомненно, что Константин в большей или меньшей степени унаследовал религиозные верования своего отца. Констанций Хлор, как кажется, был монотеистом, не прекращая при этом оставаться язычником, адептом солярного культа в том виде, в котором он сложился в правление Аврелиана. Констанций почитал Солнце как видимого посредника между верховным божеством и человеком. Однако, став цезарем, он охотно присоединился к религиозной концепции тетрархии, которая, благодаря выбору Максимиана, сделала из него Геркулиана. Вместе с тем Констанций выказывал определенное понимание в отношении христианского учения, как об этом можно судить по имени Анастасия[295], которое носила одна из его дочерей, сводная сестра Константина. Этим объясняется толерантная и умеренная позиция, которую Констанций занял, когда нужно было приводить в исполнение эдикты, направленные против христиан «[...] Констанций, — пишет Лактанций, — видимо, чтобы не противоречить приказам старших, допустил разрушение собраний (т. е. стен, которые можно восстановить), истинный же храм божий, что находится внутри людей, оставил в целости»[296].

Константин также показал себя чрезвычайно толерантным по отношению к христианам — в то время, как во владениях Галерия жесточайшие гонения осуществлялись вплоть до 311 г., а во владениях Максимина Дайи — вплоть до 313 г.[297] Но, как и отец, в начале своего правления Константин заставил умолкнуть свои личные предпочтения и лояльно относился к официальной религиозной концепции.

Золотой медальон (313 г.).

Париж, Кабинет медалей

Важное изменение если не во взглядах, то определенно в религиозной политике Константина произошло в 310 г., сразу же после заговора Максимиана Геркулия, давшего повод к разрыву с тетрархической доктриной. Константин более не связывал себя с Геркулесом, но демонстративно вернулся к культу Непобедимого Солнца (Sol Invictus), которое отождествлялось с Аполлоном. У нас имеются два свидетельства этой перемены — столь же политической, сколь и религиозной. Прежде всего, она отразилась на монетных эмиссиях. Действительно, начиная с 310 г. на бронзовых монетах (фоллах), выпущенных галльскими и британскими монетными дворами, на реверсе появляется легенда: «Непобедимому Солнцу, спутнику» (SOLI INVICTO COMITI). Еще более наглядной демонстрацией новой религиозной позиции Константина стал золотой медальон из Павии (313 г.), на котором он не просто представлен рядом с богом-солнцем, но еще и изображен в аналогичной манере. Имени императора предшествует титул «Непобедимый» (Invictus), который подчеркивает его связь с божеством.

Второе свидетельство представляет панегирик, произнесенный в Треверах в начале августа 310 г. Автор панегирика сообщает, что Константин посетил знаменитый храм Аполлона (вероятно, Аполлона Грана в Гранде), где ему явился сам бог, сопровождаемый Победой, который вручил ему лавровые венки и предсказал, что его правление продлится тридцать лет[298].

Гонения на христиан прекратились по всей Империи, кроме владений Максимина Дайи, когда Галерий издал в Сардике эдикт о веротерпимости (30 апреля 311 г.), за шесть дней до смерти. Этот текст был принят Лицинием и Максенцием, которые приказали его обнародовать в своих владениях. Константину не было необходимости его принимать, но он подтвердил его положения: эдикт в действительности предусматривал для христиан право существовать, называться христианами и устраивать свои собрания, что подразумевало возвращение всех конфискованных мест культа[299].

Начиная с 312 г., даже если у Константина и были симпатии по отношению к христианству, это никак не отразилось ни на принятых им законах, ни на его поведении, ни на его монетах[300]. Возможно, такая ситуация была обусловлена тем, что противоречия, которые мы замечаем сегодня между различными религиозными воззрениями, не были ощутимы до такой степени ни самим Константином, ни людьми той эпохи, либо (как считают некоторые современные исследователи) потому что император не мог одним ударом уничтожить все последние следы политеизма и был вынужден считаться с ними в течение двенадцати лет. Последующие этапы обращения Константина представляются серией прогрессивных отказов от этих различных языческих элементов.

Смерть Диоклетиана в 313 г. позволила Лицинию в свою очередь отбросить остатки тетрархического идеала. Лактанций отмечает с некой напыщенностью исчезновение наследственных эпитетов ушедшей эпохи: «Где сейчас те великолепные и славные имена от рода Юпитеров и Гераклов, что некогда процветали, когда их высокомерно присвоили себе Диокл и Максимиан, а впоследствии переняли их преемники? Разумеется, Господь истребил их и стер с (лица) земли»[301]. Тем не менее, Лициний снова ввел на свои монеты легенду «Юпитер спаситель августа» в 315 г., а за назначением цезарей в 317 г. последовала эмиссия монет с той же легендой как во владениях Константина (ограниченная только этим годом), так и во владениях Лициния (где она продолжалась до 324 г.); но это возрождение особенно на Западе представлялось эфемерным и искусственным, поскольку цезари-дети 317 г. совсем не походили на тех, которые были избраны в 293 г.

Солярные легенды были характерными для монет Константина до 320 г. Позднее надпись SOLI INVICTO COMITI исчезает с его монет. И хотя его первой эмиссией в Антиохии в 324 г. был солид, посвященный «Солнцу-спутнику нашего августа», но это — последнее нумизматическое свидетельство подобного рода, которым мы располагаем.

Сразу же после победы в 324 г. Константин открыто отходит от солярного культа и в то же время отказывается от титула Invictus, который он сохранял до этого в своей титулатуре и который заменил тогда на более скромный и более присущий человеку Victor («Победитель»). В дальнейшем этот титул, изначально нейтральный с религиозной точки зрения, был христианизирован: уже Евсевий в 336 г. считает его христианским, и мы находим его объединенным с хрисмой и отнесенным к «видению» 312 г., которое более поздняя традиция связала с надписью «Сим победиши»[302].

Нет оснований сомневаться, что в 320-е гг. Константин полностью принял христианство и его религиозные убеждения ни для кого не были секретом. Надпись из Оркиста во Фригии показывает, что в 325 г. даже в этом весьма удаленном селении были очень хорошо осведомлены об обращении императора и знали, что христиане принимались при дворе с большим почетом: чтобы добиться удовлетворения своей петиции, адресованной государю, жители Оркиста, не колеблясь, извещали его, что все они — последователи «святейшей религии». Этот факт говорит о том, что Константин имел репутацию защитника христиан.

Впрочем, многое из того, что христианская историография интерпретировала как проявление императором его приверженности к новой религии, в действительности имело связь с более древними обычаями и практиками. Так, незадолго до празднования двадцатилетия своего правления Константин приказал выпустить золотые солиды, на которых он был изображен «со взором, обращенным горе и устремленным к Богу, в виде молящегося»[303]. В действительности в этом не было ничего нового, связанного исключительно с христианством. Подобную позу принимали авгуры, совершая свои гадания, в таком же виде на монетах были представлены некоторые эллинистические монархи, и в данном случае, несомненно, что, стремясь показать свое желание править в постоянном согласии с богом, Константин был вдохновлен именно эллинистической традицией.

В 326 г. на монетах появляются первые изображения императора с нимбом над головой. В то же время триумфальные формулы на монетах становятся все более разнообразными: «победитель всех племен» (VICTOR OMNIVM GENTIVM), «правитель земного круга» (RECTOR TOTIVS ORBIS), «победитель повсюду» (VBIQUE VICTOR).

Даже открыто начав исповедовать христианство, Константин никогда не был преследователем язычества и при назначениях на важные должности руководствовался соображениями целесообразности, а не религиозными взглядами кандидата. Так, покидая Рим в 326 г., император назначил префектом Анцилия Юлиана — представителя одного из знатнейших языческих семейств го-рода[304]. Важно отметить, что это произошло тогда, когда сенат и народ Рима были крайне раздражены поведением императора во время празднования 20-летнего юбилея его правления.

Среди приближенных Константина язычники всегда играли достаточно важную роль. Он сохранил в своем окружении не только придворных-язычников, что, очевидно, не должно вызывать удивления, но также философов-неоплатоников. В конце 324 г. ко двору Константина прибыл Сопатр, ученик Ямвлиха, глава философской школы в Апамее, «муж способнейший как в красноречии, так и в сочинительстве», как характеризует его Евнапий[305]. Скоро император, поддавшись обаянию философа, ввел его в свой совет, предоставив ему место по правую руку от себя, «что было чем-то неслыханным и невиданным»[306]. Именно Сопатр (которому помогал молодой иерофант Претекстат, принадлежавшей к знатному римскому роду) руководил в 328 г. ритуалами инаугурации и определения границ Константинополя[307].

Публичный разрыв с неоплатонизмом произошел в 331 г. Расположение императора к Сопатру вызвало зависть придворных. Поэтому, когда задержался флот, доставлявший в Константинополь хлеб из Египта, они решили воспользоваться этим обстоятельством. В то время как собравшаяся на ипподроме голодная толпа не желала славословить императора, Константину донесли, что философ, которого он так неосторожно приблизил к себе, сковал ветры посредством магических практик и препятствует флоту добраться до порта. Сопатр был арестован и обезглавлен. Вслед за этим последовали гонения на неоплатоников. Философские книги, особенно книги Порфирия против христиан, были сожжены.

Согласно Иерониму, в том же 331 г. Константин издал указ, требовавший разрушения языческих храмов. В некоторых источниках есть указания на то, что после этого храмы и идолы были разрушены, имущество храмов конфисковано, а их доходы переданы церквям[308]. Однако подобные утверждения представляются чрезмерным преувеличением.

Речь, вероятно, может идти о переписи имущества храмов, сопровождавшейся изъятием полезных и драгоценных металлов и предметов искусства[309]. Происходившее не было чем-то совершенно неслыханным: Сулла, Калигула, Нерон, Максимин Фракиец, Максенций прибегали в случае необходимости к изъятию храмовых сокровищ. Новой была полная ненависти обстановка, в которой совершались подобные действия: статуи богов лишались своего облачения и выставлялись на публичное осмеяние. Внутри идолов, как утверждает Евсевий, «находились то кости мертвых тел и сухие, худо прикрытые лукавством обманщиков черепа, то грязные, наполненные отвратительной нечистотой рубища, то кучи сена и соломы»[310]. Однако действительным поводом для предпринятой меры должна была стать нехватка драгоценных металлов для монетных дворов. Неслучайно анонимный автор трактата «О военных делах» отмечает, что обилие золотой монеты[311], ходившей во времена Константина, стало следствием произведенных конфискаций[312]. Приток драгоценных металлов способствовал тому, что большинство монетных дворов, закрытых в 326 г., были снова открыты в 333 г.

Перепись имущества храмов была использована также для того, чтобы закрыть храмы, где проводились безнравственные и аморальные ритуалы. Одним из таких святилищ был храм Афродиты (Астарты), находившийся в Афаке, в Финикии, о котором упоминает Евсевий: «Там существовало училище злодейства для всех распутных, с великой охотой растлевавших свое тело, там некоторые женоподобные люди, мужчины — не мужчины, отрекшись от почетного своего пола, умилостивляли демона женской страстью, а женщины в том храме, как в незаконном и отступническом месте, имели противоестественные сношения, тайно соединялись браком и совершали дела невыразимо постыдные и отвратительные»[313]. Были закрыты также те храмы, известность которых могла бы повредить христианам, как, например, храм Асклепия в Эгине Киликийской[314].

Хотя ни один официальный документ не говорит о том, что Константин лишил языческие храмы их доходов, однако представляется весьма вероятным, что в его правление владения храмов были присоединены к государственным.

Евсевий утверждает, что Константином были запрещены все виды жертвоприношений[315]. «[...] Своими законами и указами, — пишет Евсевий, — он непрестанно запрещал приносить жертвы идолам, вопрошать гадателей, воздвигать статуи, совершать таинственные посвящения и осквернять города убийствами гладиаторов»[316]. Однако это опять же является преувеличением. Константин запретил лишь определенные типы жертвоприношений, прежде всего ночные и имевшие магический характер[317]. Возможно, Константин запретил совершать кровавые жертвоприношения наместникам провинций и лицам, состоявшим на государственной службе[318].

Несмотря на все эти меры, направленные против язычества, кажущиеся чрезмерно суровыми, важно отметить, что, преумножая льготы христианам, Константин не изменил основы официального религиозного статуса Империи и сохранил за собой титул великого понтифика[319], который давал ему право (как он сам полагал) очистить язычество.

Константин не испытывал неприязни к языческому наследию и определенно хотел, чтобы его новая религия была более открытой. Хотя он, не владея греческим языком[320], всегда был чуждым греческой философской мысли, однако на протяжении всего своего правления он проявлял внимание по отношению к Афинам, остававшимся языческим интеллектуальным центром античного мира. «Хорошо будет вспомнить здесь и славные Афины, которые он чтил на деле и на словах всю свою жизнь, — говорит Юлиан. — Будучи государем и повелителем всей страны, он мечтал называться стратегом этого города, и когда получил изображение с соответствующей надписью, обрадовался этому больше, чем если бы удостоился величайших почестей. Воздавая благодарность этому городу, он предоставляет ему возможность несколько раз в год получать бесплатно десятки тысяч медимнов пшеницы. Таким образом, у города была жизнь в изобилии, а у него самого — похвалы и почести от самых знатных жителей»[321]. В своем дворце император приказал поставить статуи Муз[322].

Он не преследовал язычников, сознавая значение языческих культов для населения Империи. Его запреты были направлены на то, чтобы искоренить из язычества то, что называлось superstitio (суеверие) — безнравственные и жестокие языческие ритуалы — то есть те практики, которые император считал противными настоящей религии (religio). Однако все эти меры не выходили за рамки издревле устоявшейся традиции и не имели специфической антиязыческой направленности. К тому же существуют официальные указы Константина в поддержку язычества: эдикт 324 г. разрешает языческий ритуал[323], в эдикте 326 г. упоминается строительство языческих храмов[324], а эдикт 320/321 г. призывает к продолжению традиционных религиозных практик[325]. По-видимому, положение язычества в этот период соответствовало тому, что говорит Либаний. По его словам, Константин «для постройки города, на который положил много усердия, воспользовался священною казною, но ничего не тронул из законами утвержденного культа, и в храмах было оскудение, но все прочее, как это замечалось, выполнялось»[326].

Согласно Созомену, начиная со времен Константина христианские священники уже существовали в подразделениях римской армии[327]. Этот факт отрицается некоторыми современными исследователями, поскольку в начале IV в. количество христиан в армии еще намного уступало количеству язычников и было маловероятно, чтобы Константин пошел на то, чтобы насаждать в армии христианство и вызвать этим недовольство у основной массы солдат[328]. Другие допускают возможность того, что государство специально содержало военных священников на свои средства, чтобы привлечь в армию христиан. Не исключено, что подобное нововведение было принято не во всей Империи, а только в ее восточных провинциях, где, как отмечалось, в армии служило большое количество христиан; в западных подразделениях, напротив, большинство солдат были язычниками.

Евсевий утверждает даже, что Константин пошел еще дальше и запретил солдатам приносить жертвы богам и предписал им законом совершать молитвы в воскресные дни. Солдаты-христиане должны были присутствовать на мессах в церквях или специальных палатках, а остальным надлежало собираться на открытых площадях в городских предместьях и по данному сигналу произносить молитву, специально написанную для этого императором. Евсевий целиком приводит ее текст: «Тебя единого признаем Богом, Тебя исповедуем Царем, Тебя именуем помощником, Тобой приобретали мы победы, Тобой превозмогали врагов, Тебе приносим благодарение за полученные благодеяния, от Тебя чаем и будущих благ. Тебе все молимся и Тебя просим, да сохранишь на многие годы здоровым и победоносным василевса нашего Константина с боголюбезными Его чадами»[329].

Если верить последним трудам Евсевия, опубликованным начиная с 333 г., особенно его «Слову Василевсу Константину по случаю тридцатилетия его царствования» (336 г.), Константин оправдывал свой непререкаемый авторитет над римским миром целиком политической идеологией, важнейшие элементы которой отныне обеспечивало христианство. Согласно этой концепции, император выступал не только как слуга Бога, его посланник на земле, инструмент его могущества и славы, он был прежде всего образом Христа, совершая, как и он, все то, о чем сказано в Святом Писании. Его появление в истории было предвидено с незапамятных времен; его роль — роль Демиурга и Провидения. Политическое единство выступает отражением единства божественного. Эта политико-религиозная концепция согласовывается с доктриной Ария, которая настаивает на божественном единстве, выразившемся в Отце[330]. Цезари были лишь «светозарным сиянием», которым император, словно солнце лучами, «озаряет и тех подданных, которые обитают в странах отдаленнейших». Цезари играют лишь подчиненную роль, как и роль Сына по отношению к Отцу в арианстве. Поэтому все заставляет предположить, что проект по разделу Империи (в 335 г.), в соответствии с которым после Константина какая-то ее часть должна была отойти в собственное владение каждому из цезарей, в действительности предполагал разграничение административных интересов. Кто при этом должен был занять господствующее положение, неясно, но есть основания полагать, что на своем месте — в статусе августа — Константин видел не своего старшего сына Константина, который (предположительно) был внебрачным ребенком, а Констанция. Неслучайно перед смертью император потребовал передать свое завещание именно Констанцию и никому другому[331]. Уже сам факт того, что Константин сделал его цезарем Востока и тем самым как бы передал ему права на Константинополь — свое любимое детище, — говорит об особом расположении, которое он испытывал к Констанцию.

Начиная с 333 г. Константин, как пишет Евсевий, вел благочестивую жизнь, хотя его христианство очень сильно склонялось к арианству или, по крайней мере, к близким арианству течениям. Константин получил крещение лишь на смертном одре в 337 г., но в этом нет ничего странного, поскольку в ту эпоху очень часто происходило так, что верующий ожидал своего последнего часа, чтобы получить посредством этого священнодействия прощение всех предыдущих прегрешений.