Битва при Заме, положившая конец Второй Пунической войне, не только оказала сильное влияние на пути дальнейшего развития военной науки, но также стала вершиной искусства Ганнибала и, возможно, в последний раз до битвы при Каррах (53 г.) поставила под вопрос (пусть только благодаря гению одного человека) тактическое превосходство легионов.
После возвращения в Африку Ганнибал тщетно попытался, продвигаясь вглубь страны, перехватить силы, которые Массинисса, новый царь Нумидии, привел Сципиону. Неожиданное появление в лагере римлян нумидийской кавалерии — постоянной соучастницы его прошлых побед — ставило Карфагенянина в положение крайней нехватки сил. Поэтому, определенно ощущая свою слабость, он предпочел прийти к соглашению с соперником и не испытывать судьбу оружием. Однако персональные переговоры со Сципионом не дали никакого результата, и для Баркида было нужно принять сражение, которое он считал труднейшим, а его исход впервые казался ему сомнительным. Оно произошло летом 202 г. недалеко от Замы.
Сохранились описания этого эпохального события, сделанные Полибием, Ливием и Аппианом. Относительно численности обеих армий и их боевого построения все три источника в основном единодушны. Армия Ганнибала насчитывала около 50 000 человек, из них 2000–3000 всадников и 80 (или даже больше) слонов. У Сципиона было 23 000 пехоты, 1500 кавалерии, и, кроме того, на помощь ему подошел царек Декама с 600 всадниками и Массинисса с 6000 пехотинцев и 4000 всадников (App., Lib., 40, 41).
Несмотря на то что ценой значительных усилий пунийцам удалось собрать армию, численно превосходящую армию противника, достигнутый результат не мог обмануть Ганнибала. Действительно, войска, которыми он располагал, были составлены частично из наемников, храбрых, но недисциплинированных (следовательно, мало пригодных для сложного маневра), частично из рекрутированных граждан и добровольцев, которые (как первые, так и вторые) были недостаточно обучены, не говоря уже об отсутствии боевого опыта. Даже слоны не могли внушать карфагенскому вождю особой уверенности, поскольку они были только недавно отловлены и, как показали последующие события, очень слабо выдрессированы[92]. Единственный корпус, на который Ганнибал мог полагаться до конца, образовывали его ветераны, пришедшие с ним из Италии, неустрашимые и умелые в бою, слепо преданные своему победоносному вождю. Но эти великолепные войска, численно значительно уступавшие легионам Сципиона, были изнурены годами непрерывных сражений.
Ганнибалу, напротив, предстояло сражаться с армией однородной, полностью состоявшей из ветеранов, моральный дух которых возрос до небес из-за недавних побед, одержанных на африканской земле, и впервые, сверх того, явно имеющей преимущество в кавалерии, с армией, которая находилась к тому же в руках командующего, масштабом своего таланта неизмеримо превосходящего всех тех полководцев, кто противостоял ему до сих пор, который ассимилировал и даже улучшил его собственные тактические концепции.
Перед Баркидом встала двоякая проблема. Чтобы иметь какую-то надежду, он должен был разом отказаться от сценариев, обеспечивавших ему прошлые победы, но теперь уже превзойденных и адаптированных его умелым врагом и сделавшихся неприемлемыми в радикально изменившейся военной ситуации. Сражение, основанное на использовании кавалерии, действительно было на этот раз абсолютно исключено, потому что было бы проиграно с самого начала. Единственная надежда, которая у него оставалась, хотя и незначительная, состояла в том, чтобы навязать противнику пехотное столкновение. Ганнибал почувствовал, что неприятельский предводитель горел желанием применить против него тот самый маневр, который увенчался успехом на Великих Равнинах. Действительно, достигнув однажды результата, Сципион должен был еще раз проверить эффективность изобретенного им тактического решения. Полагаясь на свое превосходство, именно он, вероятно, первым самоуверенно вывел армию на поле боя и построил ее в боевой порядок. Сципион расположил свои легионы в три линии, увеличив расстояние между ними таким образом, чтобы вторая и третья могли совершать самостоятельные эволюции. Сверх того, Сципион отказался от расположения манипулов в шахматном порядке, как это было обычно в римской военной практике, построив их в колонны: помня о столкновении при Требии (в котором он, будучи совсем юным, принял участие), Сципион был обеспокоен наличием у карфагенян большого количества слонов, которых он вознамерился завлечь в интервалы, специально оставленные между колоннами легионеров. Что касается легковооруженных отрядов, состоявших из велитов и нумидийских копейщиков, то, чтобы защитить их от атаки гигантских зверей, он разместил их не перед фронтом построения, но внутри линий (в итервалах) и позади мани-пулов. Благодаря такой диспозиции проходы в линиях римского боевого порядка оказались скрытыми от глаз противника. Легкой пехоте было приказано начать бой, а в случае необходимости бежать от слонов по интервалам между манипулами в тыл армии. Фланги боевого порядка заняла, как обычно, кавалерия: Массинисса со своими нумидийцами — на правом, Гай Лелий с италийцами — на левом (Polyb., Hist., XV, 9, 6; Liv., Hist., XXX, 32, 11: 33, 1–3).
По расположению сил римлян Ганнибал, очевидно, убедился в правильности своих первоначальных предположений и, предвидя избранный противником сценарий развития событий, принял необходимые контрмеры.
Свою пехоту (36 000 человек) он также развернул в виде трех линий (эшелонов): первую занимали наемники (лигистины, галлы, балеарцы и мавры), общим числом 11 00012 000 человек; вторую — ливийцы и сами карфагеняне (около 10 000 человек); в третьей находились ветераны, пришедшие с ним из Италии (15 000 человек); кавалерия заняла фланги: нумидийцы слева, напротив Масси-ниссы, карфагеняне справа, напротив Лелия; перед фронтом армии Ганнибал разместил слонов (Polyb., Hist., XV, 11, 1).
Каждой части войска Ганнибал отдал точные приказы. Всадники должны были оказать лишь показное сопротивление, после чего обратиться в притворное бегство, увлекая за собой как можно дальше силы Лелия и Массиниссы. Баркид рассчитывал на то, что ни италийская конница, ни тем более нумидийцы, приведенные к Сципиону из ливийских оазисов, не смогут повторить тот маневр, который блестяще осуществила его собственная кавалерия на берегу Ауфрида. Уверенность в этом давал ему результат сражения на Великих Равнинах, где победившая на обоих флангах римская конница, преследуя противника, оставила поля боя.
Наемники и ополченцы также не должны были завязывать основательного сражения, но, прервав как можно быстрее первый контакт с противником, быстро отходить, чтобы в итоге встать на крыльях третьей боевой линии. Если бы расчеты Ганнибала оказались верны, то ему удалось бы не только выдержать натиск легионов, но исключительно силами пехоты окружить их и добиться того же результата, который он получил при Каннах.
Используя густое облако пыли, поднятое движущейся армией, которое скрывало ее боевой порядок, в подходящий момент Ганнибал приказал последнему эшелону остановиться в то время, как первые два продолжали движение. В результате первая и вторая линии карфагенской пехоты удалились от третьей на расстояние, превышающее целую стадию (около 190 м).
Бой завязали слоны (очевидно, при поддержке легковооруженных отрядов). Результатом этой начальной фазы сражения были лишь небольшие потери в легковооруженных отрядах Сципиона. Часть слонов не удалось погнать на противника, и они повернули вспять, другая часть была завлечена в интервалы, оставленные в шеренгах легионеров, где громадные четвероногие попали под град метательных снарядов. «Идя сквозь ряды копейщиков, израненные, они крушили все вокруг. Копейщики отскочили к манипулам, чтобы не быть растоптанными, дали дорогу слонам и с обеих сторон кидали в них свои копья с передовой, солдаты, не переставая, метали в слонов дротики, пока животные наконец не были прогнаны римлянами» (Liv., Hist., XXX, 33, 14–16; пер. М. Е. Сергеенко).
Именно в это время началось столкновение на флангах: римская кавалерия перешла в атаку, а пунийская, согласно полученному приказу, повернула тыл, ища спасения в притворном бегстве. Как и предвидел Баркид, всадники Лелия и Массиниссы, торжествуя победу, бросились в погоню за ускользающим от них неприятелем. Оба римских командира, помня о перепетиях сражения на Великих Равнинах, с полным основанием полагали, что Сципион имеет достаточно ресурсов, чтобы снова победить только за счет одной пехоты. У Сципиона также не было причин сомневаться в своих возможностях. Поэтому после того, как Лелий и Массинисса утратили интерес к событиям, развернувшимся у них за спиной, он ни в коей степени не старался удержать их.
В центре в дело вступили главные силы противоборствующих армий и гастаты напали на наемников Ганнибала. Очевидно, Сципион был готов приступить к выполнению задуманного маневра и вытянуть фронт пехоты, чтобы затем ударить по врагу с обеих сторон. Но он тут же отказался от своего замысла, так как заметил, что карфагенские ветераны находились слишком далеко и поэтому не попадали под удар эшелонов принципов и триариев, выполнявших охватное действие, и, следовательно, сами могли бы атаковать производившие перестроение войска.
Кроме того, выяснилось, что размещение манипулов в колонны, а не в шахматном порядке имело непредвиденные последствия: Сципион не мог дать передышку бойцам первой линии и в конечном итоге гастаты должны были в одиночку выдерживать всю тяжесть этого этапа боя.
Впрочем, и для Баркида не все совершалось так, как предполагалось изначально. Выполняя полученные приказы, наемники быстро отступили перед напиравшим противником. Однако в то время, как одни из них двигались к последней линии карфагенской пехоты, чтобы занять предназначенные им места, другие, вопреки данным распоряжениям, попытались пробиться через второй эшелон, производя в нем беспорядок и даже прокладывая себе дорогу оружием[93]. Только встретив энергичный отпор, наемники, чтобы не быть уничтоженными наседавшими на них с тыла гастатами, обошли строй пунийско-африканской пехоты и встали рядом с ветеранами Ганнибала (Liv., Hist., XXX, 34, 8).
Сами африканцы и карфагенские граждане также начали отходить к третьему эшелону и встали на крыльях формации, еще больше вытягивая фронт армии (Liv., Hist., XXX, 34, 5).
Убежденные, что пунийцы уже обратились в бегство, гастаты приготовились их преследовать, рискуя быть уничтоженными, но Сципион, понявший опасность, приказал трубить отход и остановил их наступательный порыв. Это был кульминационный момент сражения и римлянам необходимо было перестроить боевой порядок, чтобы противостоять совершенно непредвиденным обстоятельствам, поскольку тот маневр, благодаря которому Сципион рассчитывал достичь победы, он с удивлением увидел исполненным армией, намного уступавшей его собственной по дисциплине, обученности и боевому опыту.
Поэтому римский командующий был вынужден помышлять уже не о том, как уничтожить противника, а как самому не попасть в окружение.
К этому времени потери карфагенян были более значительными, чем у римлян, однако Ганнибал все еще сохранял существенное численное преимущество в пехоте и, сверх того, расположение двух войск было то, которое он желал получить с самого начала. Непригодные, как правило, при столкновении линейных войск, велиты и нумидийские легковооруженные копейщики Сципиона были выведены из боя и стояли в тылу римской армии, совершенно бездействуя. Фронт римского боевого порядка (уменьшившегося до 16 000 человек), таким образом, едва мог покрыть пространство, равное тому, которое занимал центр пунийской армии, составленной из ветеранов, еще не вступивших в действие и со свежими силами готовых начать атаку. Но теперь эти закаленные в боях солдаты были уже не одни: справа и слева от них расположились два корпуса приблизительно равной численности, образованные из первых двух эшелонов пунийской армии — приблизительно 15 000 человек, которые практически удвоили протяженность карфагенского построения.
Сципиону предстоял выбор между двумя решениями, каждое из которых сулило неясный исход: он мог растянуть свой фронт так, чтобы он стал равен по протяженности неприятельскому, либо пойти на риск увидеть себя окруженным на флангах и принять бой, сохраняя построение своей армии неизменным. Сципион выбрал первый вариант. Но ситуация, в которой теперь он оказался, была сложной: римский боевой порядок сделался более тонким и мог разорваться, не выдержав давления (особенно в центре) численно превосходящего неприятеля. Этот день мог быть спасен только возвращением кавалерии, которой Сципион в избытке уверенности в собственных силах позволил удалиться. Но все, что он мог сделать как полководец, было уже сделано, все решения, от которых что-либо зависело, были уже приняты и единственное, что оставалось — упорно держаться любой ценой и, уповая на милость богов, сохранять веру в благополучный исход.
Сражение приняло еще более ожесточенный характер. Но время уже начало свое движение против карфагенян. Рано или поздно уставшие от преследования всадники Лелия и Массиниссы должны были повернуть назад, и их вмешательство, несомненно, склонило бы чашу весов на сторону римлян. Поэтому до этого момента карфагенянам нужно было сломить упорство легионов.
В конечном итоге эту схватку со временем Ганнибал проиграл. И когда на поле боя появилась римская кавалерия, для армии Баркида наступил конец, потому что, в то время как в центре натиск ветеранов ослабевал, поддались фланговые эшелоны, состоявшие из элементов более слабых. Худшее выпало именно на долю ганнибаловых ветеранов, которые не могли ни победить, ни бежать. Окруженные, они почти все пали на поле сражения. «В тот день, — подводит итог Ливий, — было убито около двадцати тысяч карфагенян и их союзников, почти столько же взято в плен; с ними захвачено сто тридцать два знамени и одиннадцать слонов. Победителей погибло около полутора тысяч» (Liv., Hist., XXX, 35, 3; пер. М. Е. Сергеенко).
В отношении любого предложенного варианта реконструкции битвы при Заме всегда будет отсутствовать полная уверенность, многое остается неясным и будет вызывать недопонимание. Одним из аспектов, порождающих удивление, представляется незначительная роль, отведенная в плане карфагенского полководца слонам. Действительно, как показывал предыдущий опыт, Ганнибал всегда очень искусно применял этот вид войска и не терял над ним контроля даже после того, как вводил его в действие. При Требии он использовал слонов сначала для того, чтобы парализовать действия вражеской кавалерии, а затем вывел их из боя, вовремя заметив, что они начинают сдавать под давлением велитов; переведя огромных четвероногих на другой участок фронта, он снова задействовал их в сражении против того противника, который почти гарантированно не мог выдержать их атаки. При Канусии (210 г.) Ганнибал долгое время держал слонов в резерве и ввел в дело только тогда, когда увидел, что его войска не могут достичь над неприятелем перевеса (Liv., Hist., XXVII, 14).
При Заме в распоряжении Баркида оказалось столько слонов, сколько не было никогда раньше. Почему же он не попытался с большей эффективностью реализовать эту огромную силу? Мы не можем допустить, что Ганнибал желал использовать слонов в том же качестве, в котором это сделал в свое время Ксантипп: во-первых, не имея перевеса в коннице, он не мог рассчитывать на окружение римлян, а, во-вторых, Ганнибал прекрасно понимал, насколько искусным полководцем был его противник и насколько боеспособной была находившаяся в его распоряжении армия. Он уже имел возможность убедиться на личном опыте, что римляне научились достаточно умело бороться со слонами, поэтому вероятность того, что им удалось бы остановить гигантских зверей и обратить их ярость на самих пунийцев, была очень велика.
Однако подобное положение вещей вовсе не означало, что в сценарии сражения Ганнибала слоны могли сыграть лишь второстепенную, эпизодическую роль. Карфагенский командующий имел возможность разместить их на флангах и либо блокировать действия римской конницы, сведя на нет ее численное преимущество, либо добиться над ней решительной победы. Такое решение напрашивается само собой, если мы учтем, что при Требии он уже с успехом использовал огромных зверей в качестве средства борьбы с вражескими всадниками.
Наконец, если Баркид утратил веру в способность элефантерии бороться против такого закаленного в боях и умелого соперника, каким были римляне, то он в любом случае мог отвести слонам место в резерве и использовать их в качестве extrema ratio, либо подкрепляя действия своей пехоты, совершавшей охватный маневр, либо опять же отражая атаку вражеских всадников. Но Ганнибал не сделал и этого, разместив слонов перед фронтом своей армии, явно не предполагая при этом использовать их в качестве тарана для прорыва римских боевых порядков.
Какова была цель подобной диспозиции? Учитывая все возможные варианты, допустимо предположить, что количество громадных четвероногих, находившихся в распоряжении у карфагенского полководца, было намного меньше той цифры, которую дают нам источники, а точнее настолько скромным, что Ганнибал не мог возлагать на них какие-либо серьезные надежды.
Впрочем, возможен и другой вариант объяснения отказа Баркида от более смелого и агрессивного использования слонов на поле боя. Возможно, источники не ошибаются относительно количества этих животных и Ганнибал в самом деле мог поставить их вдоль фронта всей карфагенской армии. Однако вряд ли он хоть на минуту заблуждался относительно их реальной боеспособности. Описания начальной фазы битвы, которые приводят историки, не оставляют на этот счет никаких сомнений. Согласно Полибию и Ливию, в начале сражения звуки труб и рожков испугали слонов, которые тут же повернули назад. Ливий даже утверждает, что на врага удалось погнать только нескольких животных (Polyb., Hist., XV, 12, 1–2; Liv., Hist., XXX, 33, 13–14)[94].
В действительности подобная картина представляется более чем странной: если слонов можно было напугать сигналами труб, то тогда становится непонятным, почему римляне и другие народы, которым приходилось бороться против громадных четвероногих, никогда не прибегали к этому простому и эффективному средству? Очевидно, не все было так однозначно, как представляется с первого взгляда, и резкие звуки не всегда оказывали на слонов столь сильное воздействие[95]. Вообще нельзя не заметить существенную разницу между битвой при Заме и описаниями более ранних сражений, в которых карфагеняне использовали слонов. Можем ли мы допустить, например, что перед началом битвы при Тунете (как и в течение всего боя) римские музыкальные инструменты не подавали соответствующих сигналов?
Единственным объяснением странного поведения слонов при Заме может быть то, что они были не приучены к шумам такого рода (возможно, даже слышали их впервые). Другими словами, слоны, выставленные пунийцами при Заме, еще не имели никакого боевого опыта. В самом деле, как сообщает Аппиан, значительная часть из них была отловлена не ранее 203 г., накануне высадки Сципиона в Африке (App., Lib., 9; 13).
Нетрудно заметить, что поведение последних слонов карфагенской элефантерии очень сильно напоминает поведение последних слонов нумидийского царя Юбы, принявших участие на стороне помпеянцев в битве при Тапсе (46 г.). Тогда тоже уже в самом начале боя животные, напуганные свистом пращей, камней и свинцовых пуль, повернули назад и смяли ряды собственной пехоты ([Caes.], Bell. Afr., 83). Причина такой не-воинственности грозных четвероногих была все той же: животные были не обучены и, по всей видимости, еще никогда не принимали участия в боевых действиях. Флор прямо утверждает, что слоны, которых Юба привел своим союзникам, были только недавно отловлены в лесах и совершенно не имели привычки к участию в сражениях (Flor., Epit., II, 13, 67). Это было настолько очевидно, что римлянам самим пришлось выступить в качестве дрессировщиков.
Еще более наглядную картину рисует автор «Африканской войны», описывая методы обучения слонов, к которым должны были прибегнуть римляне: «Тем временем Сципион [командующий армией помпеянцев. — Авт.] начал следующим образом дрессировку слонов. Он построил две боевые линии: одна, составленная из пращников, должна была представлять собой противника и пускать слонам в лоб мелкие камешки; против нее стояли выстроенные в ряд слоны; а за ними была собственно боевая линия, которая должна была обстреливать слонов камнями и гнать их назад на неприятеля тогда, когда противник начнет бросать в них камни и они от страха повернут на своих» ([Caes.], Bell. Afr., 27; пер. М. М. Покровского).
Конечно же, трудно было ожидать, что после подобных кратковременных и неумелых тренировок слоны обретут воинственность и станут послушно выполнять команды своих корнаков. Сам автор «Африканской войны» замечает, что даже после многолетнего обучения и длительного опыта слоны по большей части оставались малопослушными ([Caes.], Bell. Afr., 27)[96]. Поэтому ничего удивительного не было в том, что перепуганные первыми же сигналами труб четвероногие великаны в страхе бросились бежать (Flor., Epit., II, 67).
Здесь важно отметить одну важную деталь: в отличие от индийских слонов, которые хорошо поддаются дрессировке[97], африканского слона можно приручить только в том случае, если он был пойман еще в очень молодом возрасте[98]. К тому же африканские слоны обучаются гораздо медленнее, нежели азиатские, и их дрессировка — процесс довольно длительный и трудоемкий. Происходит это, по всей видимости, потому, что церебральная моторная координация у азиатского вида развита гораздо лучше, чем у африканского[99].
Сами пунийцы понимали, что слоны, имевшиеся в их распоряжении в тот момент, когда Сципион высадился в Африке, еще не готовы для участия в боях. Поэтому они не пытались усилить ими армию Гасдрубала Гискона. Действительно, силы последнего насчитывали около 50 000 солдат и всего 14 из 140 слонов, которые были у карфагенян (Liv, Hist., XXX, 6, 7–9; App., Lib., 13). Ситуация оставалась приблизительно той же накануне сражения при Заме: слонов у Ганнибала было много, но были ли среди них те, которых можно было считать надлежащим образом обученными[100]?
По всей вероятности, в распоряжении Баркида оказались едва выдрессированные и очень молодые животные, с трудом переносившие присутствие корнака и совершенно неприспособленные (в том числе и физически) к тому, чтобы нести на себе торакионы. Единственное, на что они были способны, — это сыграть роль пугала, которое в лучшем случае смогло бы на некоторое время приостановить атаку противника.
Битва при Заме, возможно, в еще большей степени, чем Канны, имеет право считаться шедевром полководческого гения Ганнибала. В столкновении на Ауфиде, вопреки видимости, Баркид полностью контролировал ситуацию, и положение вещей в конечном итоге играло ему на руку. При Заме, наоборот, он был вынужден принять бой в условиях, бывших для него почти во всем неблагоприятными: несмотря на численный перевес, большая часть его пехоты была плохо обучена и у него не было времени исправить этот недостаток, а, сверх всего, нехватка адекватной кавалерии заставляла его с самого начала отказаться от привычной тактики. Вдобавок его противник выработал маневр новый и эффективный, представлявший собой усовершенствованный вариант его собственного, неоднократно использовавшегося им в прошлом; Баркид в определенном смысле был вынужден импровизировать. Он сумел это сделать в своем духе и смог даже предугадать психологию Сципиона, склоняя его к своему сценарию развития событий на поле боя, чтобы завлечь в своего рода статическую ловушку и, парализовав его инициативу, получить возможность совершить первым охватное движение, задуманное противником.
Таким образом на поле боя при Заме Сципион не смог превзойти карфагенского полководца: Ганнибал провел сражение лучше своего молодого соперника и, несмотря на несомненное превосходство (в том числе и тактическое) римской армии, он был близок к победе, вопреки кажущейся невозможности одержать ее.
Подлинными победителями Ганнибала были простые легионеры, героизм которых позволил римскому командующему спасти день. По сути, исход битвы при Заме указал Риму дорогу к мировому господству: другого Ганнибала Вечный Город уже никогда не встретит, но он всегда сможет рассчитывать на своих солдат, которым новая тактика, выработанная Сципионом, даст возможность побеждать где бы то ни было.
Битва при Заме произвела сильнейшее впечатление на современников и вошла в историю поистине как эпохальное событие. Уже Тит Ливий, давая оценку последнему сражению карфагенского вождя, приложил все усилия, чтобы реабилитировать его, продемонстрировав своему читателю, что Ганнибал и при Заме оставался Ганнибалом (Liv., Hist., XXX, 35, 5-10).
Разговор двух бывших противников в Эфесе, скорее всего, был придуман падкими на такого рода байки греческими историками. Однако истоки искусного и полного иронии ответа Ганнибала (в котором Ливий увидел лишь завуалированную лесть), возможно, нужно искать в словах, реально произнесенных им самим. Вероятно, он почувствовал, что если бы он победил при Заме, то затмил бы свой собственный триумф при Каннах и имел бы право считаться самым великим из всех полководцев, которых когда-либо знала античная цивилизация.
Серебряная монета с профилем Массиниссы.
Лондон, Британский музей
Схема битвы при Заме