Весной 216 г. Ганнибал выступил из северной Апулии и захватил город Канны на реке Ауфид (совр. Офанто). Неподалеку от него он дал сражение, которое вошло в мировую военную историю как непревзойденный шедевр античного тактического искусства.
Узнав о месте нахождения противника, римские консулы Луций Эмилий Павел и Гай Теренций Варрон поспешили навстречу ему, после двухдневного марша достигли Ауфида и разбили лагерь в 10 км от лагеря Ганнибала. Чтобы покончить с Пунийцем, который свирепствовал в Италии уже почти 2 года и одержал как минимум 3 победы, римляне собрали внушительные силы, рассчитывая раздавить неприятеля уже за счет одного численного перевеса. Их армия состояла из 8 легионов. «В легионе, — пишет Ливий, — увеличено было число пехотинцев и всадников; к каждому добавили по тысяче пехотинцев и по сотне всадников; всего в легионе теперь было пять тысяч пехоты и три сотни всадников; союзники выставляли вдвое больше всадников, а пехоты — столько же. Ко времени битвы при Каннах войско состояло, как пишут некоторые, из восьмидесяти семи тысяч двухсот человек» (Liv., Hist., XXII, 36, 3–4; пер. М. Е. Сергеенко). Плутарх доводит численность римской армии до 92 000 человек (Plut., Fab., 14). Против этой армии Ганнибал мог выставить лишь немногим больше 40 000 пехоты и около 10 000 кавалерии (Polyb., Hist., III, 114, 5; Liv., Hist., XXII, 46, 6).
Сражение произошло 2 августа. На рассвете римская армия перешла реку и выстроилась в боевом порядке. Правый фланг, обращенный к Ауфиду, образовала римская кавалерия, далее стояли легионы, к ним примыкала пехота союзников, а их конница заняла левый фланг. Перед фронтом армии расположились велиты и другие легковооруженные бойцы. Правым флангом командовал консул Луций Эмилий Павел, левым — консул Гай Терренций Варрон, центром — консулы предшествовавшего года — Гней Гемин Сервилий и Марк Атилий Регул.
Увидев, что римляне намерены вступить в бой, Ганнибал послал вперед свои легковооруженные войска и начал переводить через реку основные силы. На левом фланге он поставил испанских и галльских всадников, на правом — нумидийцев. Основной удар Баркид предполагал нанести левым флангом, который, обратив в бегство конницу противника, должен был зайти в тыл его пехоте. Для выполнения подобной задачи требовалось, чтобы карфагеняне не увлеклись преследованием отступающих, как обычно происходило в кавалерийских сражениях. Добиться этого было весьма непросто, если судить по тому, сколько раз в античной военной истории, одержав победу на одном из флангов, кавалерия бросалась в погоню за уже разбитым и помышляющим лишь о спасении неприятелем, сводя на нет значимость достигнутого успеха, а иногда обрекая свою армию на финальное поражение[89].
Подобный маневр мог быть проведен только под руководством профессионального командного состава, способного полностью контролировать действия своих подчиненных. При Каннах Ганнибал был уверен, что события будут развиваться именно по такому сценарию, поскольку во главе галлов и испанцев стояли опытные офицеры, прошедшие боевую подготовку еще под знаменами его отца.
Шансы на победу карфагенский полководец мог получить только в том случае, если бы его пехоте, занимавшей центр боевого порядка, удалось выдержать чудовищное давление массивных легионных колонн, чтобы кавалерия получила время, необходимое для выполнения возлагавшегося на нее маневра.
Своей цели ему удалось достичь благодаря хитроумному расположению имевшихся в его распоряжении пеших отрядов. Ганнибал не мог рассчитывать на то, что его пехотинцам удастся долго сдерживать неприятельскую атаку: во-первых, их количество было почти вдвое меньшим, чем то, которым располагали римляне, следовательно, чтобы образовать фронт такой же протяженности, как и фронт противной армии, карфагенский полководец должен был построить свою пехоту тонкой линией, которая разорвалась бы уже в самом начале столкновения; во-вторых, большая часть пехотинцев (поставленные вперемешку галлы и испанцы) Ганнибала не использовала кроме щитов никакого защитного вооружения, поэтому они оказались бы в крайне невыгодном положении, когда пришлось бы сражаться в плотном строю с легионерами.
Учитывая все эти обстоятельства, Баркид вновь решил применить ту же диспозицию, которую уже использовал однажды при Требии. Он разделил ливийских ветеранов — возможно, не более 10 000-12 000 человек — на 2 корпуса равной численности и разместил их по краям своего центра с таким расчетом, чтобы они оказались несколько позади остальной массы. Таким образом, строй карфагенской пехоты походил формой на полумесяц, обращенный выпуклой стороной (образованной из галлов и испанцев) к неприятелю (Polyb., Hist., III, 113, 7–8; Liv., Hist., XXII, 46; 1–6).
Ганнибалу было важно добиться, чтобы центр его пехоты не разорвался преждевременно (как это случилось при Требии) и как можно дольше сохранял эластичность. Поэтому Баркид поставил перед галлами и испанцами задачу сражаться, медленно отступая, так чтобы, преследуя их, противник оказался в пространстве между ливийцами, которые во время этой фазы столкновения неподвижно стояли бы на своих позициях и и не вступали в бой. Но как только враг оказался бы между ними, ливийцам не оставалось ничего другого, как выполнить поворот на 90 градусов и сжать легионы с обоих флангов, подобно клешням огромного капкана.
Левым крылом пунийскай армии командовал Гасдрубал (брат Ганнибала), правым — Ганнон[90], а центром руководил сам Ганнибал, взяв в помощники своего второго брата Магона (Polyb., Hist., III, 114, 7–8).
И в этом сражении Ганнибал не преминул использовать одну из своих стратагем («пунийскую хитрость»), которая концептуально была той же самой, что и при Требии, когда отряд Магона оставался в засаде, чтобы в надлежащий момент нанести противнику удар в спину. На этот раз Ганнибал пошел другим путем, но добился аналогичного результата. На правом фланге карфагенян уже завязался кавалерийский бой, когда 500 ну-мидийских всадников прискакали к римлянам и, бросив на землю свои щиты и дротики, сдались в плен. Римляне поставили их позади своего левого фланга, где мнимые дезертиры держались, сохраняя спокойствие, до тех пор, пока сражение не разгорелось и не отвлекло на себя все внимание врага. Когда же они увидели, что настал подходящий момент, то достали спрятанные под панцирями мечи, подобрали валявшиеся повсюду щиты павших солдат и бросились на римлян, сея в их рядах страх и сумятицу (Liv., Hist., XXII, 48, 1–5).
Завязавшееся сражение пошло по сценарию, предвиденному карфагенским вождем. После того как тяжелая пунийская кавалерия опрокинула правый фланг римлян, она прошла в тылу вражеской пехоты, чтобы оказать помощь нумидийцам, боровшимся на другом крыле с римскими союзниками; попав в окружение, последние тут же обратились в бегство, а нумидийцы кинулись в погоню за ними.
Но самые главные события происходили в центре, где легионы начали наступление на галлов и испанцев. Какое-то время карфагенянам удавалось сдерживать натиск противника, однако, подавляемые численным преимуществом римлян, они начали отступать. «...Наконец, — передает Ливий, римляне после многократных усилий потеснили врагов, наступая ровным плотным строем на выдвинутую вперед середину их строя, своего рода клин, который был недостаточно крепок, так как строй здесь был неглубок» (Liv., Hist., XXII, 47, 5; пер. М. Е. Сергеенко).
Пунийский центр стал мало-помалу прогибаться под давлением тяжелых римских колонн, передние шеренги которых все плотнее и плотнее спрессовывались из-за прогрессивного сближения друг с другом легионеров, инстинктивно стремящихся вступить в контакт с врагом. Медленное отступление галлов и иберов привело к тому, что пунийское построение изменило свой вид вплоть до того, что стало походить на серп, обращенный к противнику теперь уже вогнутой стороной. Наконец римляне разорвали середину вражеского строя, но, преследуя отступающих, они оказались между тяжеловооруженными ливийскими корпусами, терпеливо ждавшими своего часа. «Ливияне правого фланга, — пишет Полибий, — сделали поворот влево и, наступая справа, выстраивались против неприятеля с фланга. Напротив, левое крыло ливиян, сделавши такой же оборот слева направо, строилось дальше: само положение дел научало их, что делать.
Вследствие этого вышло так, как и рассчитывал Ганнибал: в стремительной погоне за кельтами римляне кругом отрезаны были ли-виянами. Не имея более возможности вести сражение по всей линии, римляне в одиночку и отдельными манипулами дрались с неприятелями, теснившими их с боков» (Polyb., Hist., III, 115, 9-12). В это время испанские и галльские всадники пришли на помощь ливийцам, которые, убивая врагов, «утомились больше, чем от сражения» и ударили в тыл легионом (Liv., Hist., XXII, 48, 5).
Римская армия была полностью уничтожена. Пали консул Эмилий Павел, оба консула предыдущего года, бывший командующий кавалерией Муниций Руф, а с ними среди толпы безымянных мертвецов погибли оба квестора, 29 военных трибунов (большая часть офицерского состава легионов), 80 сенаторов и бесчисленное множество представителей всаднического сословия. Полибий говорит о 70 000 римлян, оставшихся лежать на поле боя, и 10 000 пленных пехотинцев. Из 6000 римских всадников спаслись 70 человек вместе с консулом Терренцием Варроном и около 400 человек союзников (Polyb., Hist., III, 116, 2–4). Даже если не принимать за истину эти пугающие и, возможно, завышенные цифры, а полагаться на более сдержанные данные Тита Ливия, все равно масштаб катастрофы представляется вполне очевидным: римляне потеряли убитыми 45 500 пехотинцев и 2700 всадников, и 3000 пехотинцев и 1500 всадников пленными (Liv., Hist., XXII, 49, 13).
Ганнибал не досчитался значительно меньшего количества солдат: около 4000 галлов из испанцев и ливийцев — 1500 и около 200 всадников (Polyb., Hist., III, 117, 6).
Канны стали наиболее яркой манифестацией военного гения Ганнибала. Эта битва отличалась от современных ей военных столкновений, происходивших на эллинистическом Востоке, не только количеством человеческих потерь. Она представляла собой новую веху в военном искусстве. Основным достижением Баркида было то, что он довел до видимого совершенства тактическое решение, осуществленное его отцом при Баграде. В результате чего отряды, набранные на варварском Западе, оказались в состоянии провести маневр, для которого до сих пор была необходима поддержка сплоченного строя фалангитов. Мы употребили выражение «до видимого», потому что для того, чтобы сделать это движение механически повторяющимся и формально завершенным, необходимы были дополнительные меры. Они будут приняты немного позднее полководцем, который фактически стал учеником Ганнибала и был четвертым представителем западной тактической школы (на тот момент, несомненно, сделавшейся передовой). Этим человеком был Публий Корнелий Сципион, прозванный Африканским.
Однако битва при Каннах — это не только тактический триумф Ганнибала, это еще наглядный показатель крушения концепции блицкрига — единственной стратегии, которая могла бы склонить чашу весов в этой войне на сторону Карфагена. Если бы поражение, подобное каннскому, понес кто-либо из самых могущественных эллинистических монархов того времени, то на следующий день его посланники уже вели бы переговоры о мире и приняли бы все условия, которые продиктовал бы им победитель. Но сенат и народ Рима решили продолжать борьбу. Для Ганнибала это было началом конца: лишенный возможности получать необходимые подкрепления из Африки, он мог полагаться только на местных союзников, которые не обладали ресурсами, требовавшимися для продолжения активных наступательных операций. В конечном итоге Баркид был блокирован в Южной Италии в то время, как основной театр военных действий переместился в Испанию.
Предположительное изображение Гасдрубала. Аверс карфагенского сикля. Лондон, Британский музей
Схема битвы при Каннах
Ганнибал считает кольца римских всадников, убитых во время битвы при Каннах. Статуя работы Себастьяна Слодтца (1704 г.). Париж, Лувр