Античная историография в лице Тита Ливия (Liv., Hist., XXXV, 14, 5-11), Плутарха (Plut., Tit., 21) и Аппиана (App., Syr., 10, 38–42) донесла до нас весьма любопытный анекдот о последней встрече Сципиона с Ганнибалом, произошедшей в Эфесе около 191 г. Римлянин якобы спросил своего побежденного противника, кого из полководцев всех времен тот считает величайшим. Ганнибал первое место отвел Александру Македонскому, который с малыми силами разбил бесчисленные армии врагов и дошел до крайних пределов мира; второе место он отдал Пирру, который научил всех умению укреплять лагеря, а также искуснее всех прочих использовал местность и расставлял караулы; себя же Баркид поставил на третье место. Когда же Сципион, улыбнувшись, спросил, чтобы ответил Ганнибал, если бы сумел разбить его: «Тогда бы не третьим, а первым считал я себя среди полководцев», — будто бы услышал он в ответ (Plut., Tit., 21; пер. Е. В. Пастернак; ср. Liv., Hist., XXXV, 14)[76]. Тит Ливий хочет видеть в «замысловатом, пунийски хитром» ответе Ганнибала на последний вопрос Сципиона «неожиданный род лести», который выделил римлянина «из всего сонма полководцев как несравненного» (Liv., Hist., XXXV, 14, 12)[77].

В действительности историческая традиция (как античная, так и Нового времени) отводила Сципиону более скромное место, и в списке великих полководцев древности его имя оказывалось порой незаслуженно забытым. В отношении приоритетов, пожалуй, намного более объективной представляется оценка, данная Г. Дельбрюком: «Двух великих полководцев знает мировая история — Ганнибала и Наполеона, чью славу нисколько не умалило их конечное поражение. Перед их величием история всегда испытывала искушение судить их победителей строже, чем их самих, — чтобы отнюдь не создалось впечатления, будто победитель выше побежденного. Сколько бы ни превозносили Сципиона римляне или Веллингтона — англичане, однако во всех случаях, когда не была замешана национальная гордость, о них высказываются очень сдержанно, а о Веллингтоне даже с некоторым пренебрежением»[78].

Даже если встреча в Эфесе действительно состоялась (в чем есть вполне обоснованные сомнения), иерархия, якобы выстроенная Ганнибалом, грешит чрезмерной скромностью. Превосходя Пирра как тактик и как минимум равный в этом отношении Александру, великий карфагенянин был наиболее знаковой фигурой в эллинистической военной традиции. В стратегическом плане так же, как и Александр, Баркид делал ставку на быстрое продвижение вперед, к сердцу вражеского государства, добиваясь своей цели посредством серии блестящих полевых побед; другими словами, его стратегия была основана на концепции самого настоящего блицкрига. Что касается тактических сценариев, к которым прибегал Ганнибал для достижения необходимых успехов, то они базировались на охватывающем маневре, который он с недостижимым мастерством не однажды реализовывал на полях Италии. Но решения, использованные им д ля выполнения задуманного, были совершенно новыми и такими, что радикальным образом меняли военную науку своего времени. Поэтому пунийский вождь не может быть причислен к определенной школе или втиснут в тесные рамки какого-либо течения, но должен считаться самобытным военным гением.

Как полководец Ганнибал формировался на базе эллинистической военной культуры, привнесенной в Карфаген Ксантиппом и консолидированной и обновленной Гамилькаром. От своих предшественников Ганнибал воспринял фундаментальные тактические императивы, впоследствии корректируя их с присущей ему гениальностью. В конечном итоге он изменил и довел до совершенства эллинистическую модель, которой привил определенные элементы, заимствованные из римской военной организации.

Спартанец Лисандр, когда кто-то говорил, что ему, потомку Геракла, не пристало добиваться побед при помощи хитрости, отвечал на подобные упреки с презрительным смехом: «Где львиная шкура коротка, там надо подшивать лисью» (Plut., Lis., 7; пер. М. Е. Сергеенко). Этот афоризм наилучшим образом отражает античное, эллинское в частности, представление о качествах идеального полководца. К несчастью для себя, идя от победы к победе, разрушая государства и подчиняя народы, римляне на пути к мировому господству встретили в Ганнибале человека, который воплощал саму идею совершенного военного вождя.

Карфагенянин действительно был наделен кипучей энергией и отвагой; что же касается хитрости лисицы, то он сублимировал саму ее сущность настолько, что навлек на себя моральное осуждение со стороны своих врагов. «Как в коннице, так и в пехоте, — пишет о Ганнибале Ливий, — он далеко оставлял за собою прочих; первым устремлялся в бой, последним после сражения оставлял поле. Но в одинаковой мере с этими высокими достоинствами обладал он и ужасными пороками. Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство превосходило даже пресловутое пуническое вероломство. Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святынь» (Liv., Hist., XXI, 4, 9; пер. Ф. Ф. Зелинского).

Впрочем, представляется вполне вероятным, что «пунийская верность» (Punica fides)[79] была не столько унаследована Баркидом, сколько привита ему греческими учителями тактики, в частности уже упоминавшимся спартанцем Сосилом, обучившим своего воспитанника различным стратагемам и принципам, которых должен был придерживаться образцовый военачальник по отношению к врагам, — в общем, всему тому, что римляне называли «греческой верностью» (Graeca fides), вкладывая в это словосочетание то же значение, что и в Punica fides.

Характеристику идеального полководца, каким его видели эллины, устами Сократа дает Ксенофонт: «Стратег должен обладать способностью приготовлять все, что нужно для войны, добывать продовольствие войску, должен быть изобретательным, энергичным, заботливым, выносливым, находчивым, ласковым и суровым, простым и коварным, предусмотрительным и мошенником, расточительным и хищным, щедрым и жадным, осторожным и отважным в нападении; и вообще, чтобы быть хорошим стратегом, надо обладать качествами как природными, так и приобретенными ученьем» (Xen., Memorablia, III, 1, 6; пер. С. И. Соболевского). Ганнибал был в полной мере наделен первыми и в совершенстве постиг все, чему учили его наставники. Стратагема оказалась для него оружием наиболее эффективным и наименее затратным в том, что касается человеческих и материальных ресурсов.

Punica fides, как и Graeca fides, была для римлян (по крайней мере, изначально) не чем иным, как использованием на войне (или в дипломатии) хитрости и уловки, обращением к искуснейшим стратагемам при каждом возможном случае. Другими словами, достижение поставленной цели умом, а не силой казалось римлянам чуждым и совершенно непереносимым, поскольку их архаический этический кодекс отвергал подобный образ действия, оставляя их на долгое время беззащитными перед изощренными приемами Баркида. Оказавшись в Италии с небольшими силами, последний отлично понимал: для того чтобы победить в войне с многочисленным противником, ему следовало использовать любые возможные средства — выведывать планы врага, засылая в его лагерь своих шпионов, вести постоянное наблюдение за дорогами и высотами, осуществлять внезапные нападения на неприятельские тылы и особенно обозы, беспощадно преследовать бегущих, устраивать засады и молниеносные рейды, вступать в ночные сражения.

Ганнибал проявил себя не только как блестящий стратег и непревзойденный тактик, он стал также крупнейшим преобразователем пунийской армии. Его реформа родилась из соображения весьма простого, чтобы не сказать банального: для того чтобы достигать на поле боя максимальной эффективности, необходимо адаптировать имеющиеся тактические наработки к тем войскам, которые имеются в наличии, а не стараться заставить своих солдат действовать по имеющимся шаблонам, результативность которых была доказана совершенно в других условиях.

Поражение, понесенное Карфагеном в первой войне с Римом, сильно ограничило возможности пунийцев привлекать под свои знамена греческих наемников. Поэтому Ганнибал мог рассчитывать на контингенты почти исключительно варварского происхождения. Чтобы получить эффективную силу от в полном смысле слова мешанины диких народов, полагающихся на собственное оружие и собственные воинские традиции, было необходимо позволить им сражаться в таких условиях, где они смогут проявить свои наилучшие качества, комбинируя при необходимости на поле боя различные отряды.

Как греческая гоплитская, так в еще большей степени македонская фалангитская тактика основывали свою эффективность на сплоченности и плотности построения. Но для достижения слаженных действий такой формации требовалось длительное обучение, твердая дисциплина и привычка к владению надлежащим оружием, таким как ударное копье или македонская сариса (длина которой могла достигать 4–5 м)[80]. В то же время варвары, которых могла привлекать на службу африканская республика (прежде всего галлы), предпочитали в качестве основного оружия меч, а не копье, потому что по своей традиции продолжали рассматривать сражение как длительную серию индивидуальных дуэлей.

Даже ливийцы, образовывавшие ядро карфагенской пехоты, которые были вооружены и обучены по греческому образцу, часто не отличались высокой боеспособностью. Поэтому Ганнибал, отказавшись от идеи насильственной эллинизации пунийских войск, которая поддерживалась до этого, в том числе и его отцом, решил дать своим солдатам то снаряжение, которое было для них наиболее привычным. Хотя он и сохранил в некоторых из своих отрядов копье, полезное для того, чтобы противостоять римским триариям, он возвратил меч в качестве главного наступательного инструмента всем контингентам линейной пехоты, в том числе и ливийцам. Тот факт, что после побед при Тразименском озере и Каннах последние заменили свое снаряжение на римское, взяв в том числе и мечи — основное средство ведения рукопашного боя легионеров, — наглядно свидетельствует, что они уже были привычны к обращению с оружием подобного типа. Это определенно было одним из наиболее смелых преобразований, осуществленных Баркидом. Пусть менее мощная и компактная, чем современные эллинистические войска, базировавшиеся на массивном блоке фаланги, его армия на поле боя была намного мобильнее и эластичней их. И действительно, фаланга при всей своей кажущейся непроницаемости обладала определенными недостатками, делавшими ее крайне зависимой от внешних факторов. Во-первых, чтобы сохранить должную сплоченность фаланги, ее требовалось развернуть на ровной местности, что было практически невозможно, когда приходилось вести борьбу с противником, привыкшим сражаться в горах (например, в войнах с испанскими племенами). Во-вторых, фаланга была достаточно уязвимым боевым порядком, поэтому жизненно необходимо было обеспечить эффективную защиту ее флангов, а возможное проседание на каком бы то ни было ее участке могло негативно отразиться на всем построении, ввергая в панику людей, прижатых один к другому и не способных защищаться на короткой дистанции. К тому же задние шеренги, от третьей или четвертой и далее, были вынуждены принимать лишь весьма пассивное участие в действиях первых шеренг, находясь в ожидании возможного замещения павших товарищей; поэтому стоявшие в задних шеренгах бойцы в течение долгого времени были подвержены сильному нервному напряжению, часто бывшему причиной неожиданных и непредвиденных нарушений единства построения. По существу, фаланга (особенно в ее позднемакедонском варианте) была больше приспособлена для того, чтобы вести войну статичную и оборонительную, в то время как пунийцы после превращения Карфагена из приморского города-государства в крупную континентальную державу нуждались в более агрессивных военных инструментах и тактических сценариях.

В результате военных реформ, осуществленных к началу второй войны с Римом, пунийская пехота стала делиться на небольшие тактические подразделения, состав которых неизвестен[81], но которые были более сопоставимы с римскими манипулами, чем со структурными звеньями фаланги. Вероятно, они были образованы по этническому признаку, и каждый из них состоял из представителей одной народности, вооруженных своим традиционным оружием.

Менее связанная с необходимостью поддерживать жесткий боевой порядок, карфагенская пехота была не сильно зависима от природы местности, на которой ей приходилось действовать, а образовывавшие ее отряды обладали очень высокой способностью к маневрированию. Весьма важным обстоятельством было также то, что подобная организация способствовала поддержанию в солдатах их врожденной агрессивности, храбрости и индивидуальных навыков владения своим оружием (намного слабее проявлявшихся в эллинистических армиях).

Это не устраняло того, что перед Барки-дом тут же поднималась проблема принятия трудного решения: самим фактом отхода от традиционной модели, отказываясь от какого бы то ни было массивного блока фаланги и от ее несокрушимой сопротивляемости, он, как представлялось, закрывал для себя всякую возможность проводить охватывающий маневр так, как его задумывали Филипп II и Александр Великий. Однако его отец, Гамилькар сам указал путь, по которому он должен был следовать, продемонстрировав в битве при Баграде, как отводить из-под неприятельского удара ядро боевого порядка, выдвигая при этом вперед его фланги. Ганнибал развил и усовершенствовал тактическое решение, порожденное интуицией отца, заменив устойчивый, монолитный центр эластичным, способным сгибаться, не ломаясь, сделав так, что охват противника, выполняемый затем кавалерией, во время второй фазы столкновения мог быть подготовлен частью пехоты (ситуация совершенно невозможная для негибкой формации типа фаланги).

Результатом этой реформы, подведшей итог продолжительной военной эволюции карфагенских вооруженных сил, стало создание чрезвычайно боеспособной, мобильной и пластичной сухопутной армии, состоявшей из закаленных в боях ветеранов, которая, несомненно, была намного более эффективной, чем любая другая армия того времени, тем более что находился этот универсальный инструмент в руках такого искуснейшего полководца, каким был Ганнибал.

Ганнибал.

Аверс карфагенского сикля.

Лондон, Британский музей