Утро воскресенья началось как обычно. Лёва ввалился к нам в спальню с машинкой, Вера — с планшетом. Они спорили, кому играть первым. Я делала вид, что сплю. Олег лежал рядом, прокручивал новости в телефоне. Экран отражался в потолке, мелькали буквы.

— Убери, — попросила я. — Дети рядом.

— Да я уже закончил, — положил телефон на тумбочку экраном вниз.

Так он делает всегда, когда не хочет, чтобы я что-то увидела.

— Поехали сегодня в парк, — сказала я. — С катком. Ты обещал ещё зимой.

— Давай в следующий раз. У меня встреча, партнёры из Тулы приезжают.

— Воскресенье, Олег. Ты всегда говорил: выходной только для семьи.

— Так совпало. Не я придумал.

Я села. Дети заметили перемену и сразу стихли.

— У тебя кто-то есть? — спросила прямо.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

— Ты в своём уме? Марина, это уже паранойя.

— Вчера «Seasons». Сегодня встреча. В спортзал ты в костюме ходишь?

— Хватит! — он резко поднялся. — Ты что устроила? Следствие? Может, ещё детектор лжи купим?

— Мне хватит и твоих глаз, — сказала я тихо.

Он дернулся. Секунда — и опять железная маска.

— Я работаю. Я устаю. А ты вместо того, чтобы поддерживать, устраиваешь допросы. Секретарша тут при чём? Она просто выполняет свои обязанности.

— Она и на фото «просто выполняла обязанности»? — не удержалась я.

Олег молчал. Сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Ты сама себя накрутила, — выдохнул он. — Дальше только хуже будет.

— Хуже уже некуда, — ответила я.

Мы говорили почти шёпотом, чтобы не слышали дети. Но напряжение было таким, что даже Вера, всегда болтушка, молчала и ковыряла край одеяла.

Олег встал, взял куртку.

— Я уезжаю. Поздно вечером вернусь.

— Не уезжай, — сказала Вера вдруг. — Мы же в парк хотели.

Он обернулся. На секунду — будто виноватый взгляд.

— В следующий раз, — пробормотал и вышел.

Дверь хлопнула. Лёва заплакал: «Папа обещал…». Я прижала его к себе и подумала: врать он умеет не хуже, чем дышать. Но детям врать тяжелее, чем мне.

Я взяла телефон. Олег не заблокировал облако. Фото «Seasons» он удалил, но в корзине ещё оставались копии. Я смотрела на это плечо в блузке и улыбку, которую он берег не для нас.

Воскресенье. Домашние уроки, блины, разлитое молоко, мультики, звонки от мамы. Всё как обычно. Только внутри — пустота и злость.

Вечером, когда дети заснули, он вернулся. В пальто, пахло холодом. Снял ботинки, зашёл в кухню.

— Ужинала? — спросил, как ни в чём не бывало.

— Да. С тобой у меня сегодня диета.

— Опять начинаешь… — он сел напротив, потёр лицо руками. — Марина, я устал от этих разговоров.

— Я устала от вранья.

— Я не вру! — он ударил ладонью по столу.

— Тогда скажи мне прямо: ты изменяешь?

Он замолчал. Секунда, две, три.

— Нет, — наконец сказал. — Я не изменяю.

Я смотрела на него и понимала: сказал бы «да» — больно, но честно. А «нет» — это хуже. Это как нож в спину, который тебе ещё и показывают: «Смотри, его нет».

Мы сидели молча. Потом он встал, ушёл в спальню, закрыл дверь.

Я осталась на кухне, положила голову на руки и слушала, как за стеной тикают часы. Вчера я просила правду. Сегодня — уже молюсь хотя бы о тишине.