Санкт-Петербург, апрель 1817 года. Зимний дворец.

Княжна Анастасия Григорьевна Шаховская проснулась затемно — по привычке, которую выработала за три года службы. За окном еще было черно, только редкие фонари на набережной слабо золотились в предрассветной мгле, отражаясь в свинцовой воде Невы. Где-то вдали прокричал ночной сторож, возвещая конец смены, и снова наступила тишина — та особенная, петербургская, когда город замирает перед пробуждением.

Двадцать два года. Она чувствовала их тяжесть — не возрастную, а ту, что складывается из ответственности, бессонных ночей и вечного напряжения при дворе. Камер-фрейлина императрицы — это звучало гордо, но за этой гордостью стояли долгие часы на ногах, тихие интриги, умение молчать и улыбаться, когда хочется плакать.

Горничная Ариша уже ждала с кувшином воды. Анастасия слышала, как та возится за ширмой, как плещет воду в медный таз, как позвякивает гребнями и шпильками. За три года они притерпелись друг к другу, и Анастасия ценила эту девушку за молчаливость и расторопность.

— Ваше сиятельство, платье готово, — сказала Ариша, разворачивая придворное платье из бледно-голубого шелка. — Сегодня будет утренний прием.

— Знаю, — ответила Анастасия, вставая с постели.

Она накинула халат — теплый, домашний, подаренный матерью на прошлое Рождество, — и подошла к умывальнику. Вода пахла медью и была обжигающе холодной. Анастасия умылась, провела мокрыми пальцами по вискам, прогоняя остатки сна. В зеркале отражалось бледное лицо с правильными, чуть резковатыми чертами: высокий лоб, темные брови вразлет, глаза цвета осеннего неба — серые, с золотистыми искрами, которые появлялись только при ярком свете. Она была красива той холодной, породистой красотой, которая не нуждается в румянах и улыбках.

— Помоги одеться, — сказала она, отходя от зеркала.

Ариша подала корсет — жесткий, на китовом усе, стягивающий талию до неприличной узости. Анастасия задержала дыхание, пока горничная затягивала шнуровку. Это было привычно и унизительно одновременно — как многое при дворе. Затем юбки — три слоя, шелестящие, накрахмаленные, — и наконец само платье: бледно-голубой шелк, отделанный серебряной вышивкой, с завышенной талией, как требовала мода ампир. Декольте было откровенным — плечи и грудь почти не прикрыты, только тонкая цепочка с маленьким жемчужным крестиком, который Анастасия никогда не снимала.

— Шаль? — спросила Ариша.

— Не надо. В залах топят.

Анастасия взглянула на себя в зеркало. Безупречно. Именно такой ее должна была видеть императрица — спокойной, собранной, готовой к любым прихотям.

Она вышла из комнаты и пошла по анфиладе. Зимний дворец просыпался — слуги бесшумно скользили по коридорам, где-то далеко слышались приглушенные голоса и звон посуды. Анастасия любила этот час — тихий, почти пустой, когда дворец принадлежал только тем, кто служил здесь, а не тем, кто развлекался. За окнами, выходящими на Дворцовую площадь, уже брезжил рассвет — бледно-розовый, обещающий ясный день. Но Анастасия знала: петербургская погода обманчива. К полудню может набежать туман, а то и дождь.

Покои императрицы Елизаветы Алексеевны находились на втором этаже. Анастасия вошла, поклонилась дежурной камер-фрау — строгой пожилой немке, которая служила еще при Екатерине, — и направилась в спальню. Императрица уже сидела в кресле у окна, в утреннем шелковом халате, с книгой на коленях. Она была бледна — еще бледнее обычного, — под глазами залегли синеватые тени. Елизавета Алексеевна плохо спала последнее время, и Анастасия знала почему. Слухи о предстоящей помолвке великого князя Николая Павловича с прусской принцессой Шарлоттой волновали весь двор, но императрицу особенно: она сама была немецкой принцессой, и приезд молодой соотечественницы будил в ней смутные, невеселые воспоминания о собственной юности — о том, как ее, пятнадцатилетнюю, привезли в чужую страну и обвенчали с человеком, который ее не любил.

— Ваше величество, — Анастасия сделала реверанс, — вы позволите помочь?

— Да, Шаховская, подойдите.

Анастасия помогла ей встать, подала халат, затем — дневное платье из темно-зеленого бархата, строгое и величественное. Императрица была невысокой, хрупкой, и в ее движениях чувствовалась усталость, которую не могли скрыть ни безупречные манеры, ни дорогие ткани.

— Что вы читали вчера вечером? — спросила Анастасия, затягивая шнуровку.

— Письма, — ответила императрица. — Княгиня Горчакова прислала из имения. Она пишет, что ландыши расцвели.

— Это радостные новости, ваше величество.

— Радостные, — согласилась императрица. — Я скучаю по ней. Она была добра ко мне.

Анастасия не ответила. Она знала княгиню Горчакову — ту самую англичанку, которую ее тетка, графиня Шувалова, приняла в Лондоне. Их история была известна при дворе: фиктивный брак, скандал, любовь. Анастасия не осуждала — она слишком хорошо знала, что такое жить по чужим правилам.

Через час императрица была одета и готова к утреннему приему. Анастасия взяла коробку с письмами — часть из них уже была прочитана, часть ждала ответа. Она перебирала их, раскладывая по стопкам: официальные, личные, от родственников.

— Шаховская, — сказала императрица, садясь за туалетный столик. — Почитайте мне письмо княгини Горчаковой. То, где она пишет о ландышах.

Анастасия нашла нужный лист и начала читать — ровным, спокойным голосом, не торопясь, с легкой улыбкой. Письмо было теплым, почти домашним: Софи описывала, как в имении наконец собираются построить оранжерею (стоимостью в пять тысяч рублей ассигнациями — Анастасия мысленно отметила, что это целое состояние для провинции), как цветут ландыши в кадках, как она учит русский язык и каждый день делает успехи. Она благодарила императрицу за книгу стихов и обещала прислать рисунок усадьбы, который сама нарисовала акварелью.

Императрица слушала с полуулыбкой, и Анастасия видела, как уходит напряжение с ее лица. Сейчас, в этот короткий миг, она была не императрицей, а просто женщиной, которая скучает по подруге.

— Хорошо, — сказала Елизавета Алексеевна, когда чтение закончилось. — Отложите это письмо. Я отвечу сама.

— Слушаюсь, ваше величество.

Утренний прием начался в десять. В тронном зале уже собирались придворные — дамы в одинаковых придворных платьях (пошив каждого стоило не меньше трехсот рублей, что равнялось годовому жалованью армейского капитана), кавалеры в мундирах и фраках. Анастасия стояла за спиной императрицы, рядом с другими фрейлинами, и смотрела на это море лиц, лент, орденов, кружев. Воздух был тяжелым от духов — розовая вода, жасмин, амбра, — и от ладана, который курился в углах зала.

— Настя, ты сегодня бледная, — шепнула Мария Долгорукова, стоявшая слева. Ее голос был приторно-сладким, но глаза — холодными и цепкими. — Не выспалась?

— Выспалась, — ответила Анастасия, не глядя на нее.

— А я слышала, что у тебя роман с гвардейским офицером, — продолжала Мария, поигрывая веером из слоновой кости. — Говорят, ты влюблена. Какой-то поручик Семеновского полка.

— Глупости, — отрезала Анастасия. — Не слушай сплетни.

Мария обиженно поджала губы, но замолчала. Анастасия знала ее слишком хорошо — эта внешняя дружелюбность была маской. Под ней пряталась зависть, мелкая и колючая. Мария была ниже рангом, не так близка к императрице, и это ее бесило.

Прием тянулся долго. Придворные подходили, кланялись, произносили положенные фразы. Императрица отвечала вежливо, но без тепла — она устала от этой вечной игры. Анастасия следила за каждым движением, готовая подать платок, поправить шаль, поднести нюхательную соль. Ее ноги гудели от стояния на одном месте, но она не позволяла себе даже вздохнуть.

Когда прием закончился, императрица ушла в свои покои, а фрейлины разошлись по своим делам. Анастасия направилась в комнату, где хранились бумаги — нужно было разобрать корреспонденцию, ответить на несколько писем от имени императрицы.

В коридоре ее догнала Мария.

— Настя, постой.

Анастасия остановилась, повернулась. Мария выглядела возбужденной — глаза блестели, на щеках горел лихорадочный румянец.

— Что?

— Ты слышала новость? Императрица устраивает весенний бал. Через две недели. Говорят, будет весь двор.

— Слышала, — ответила Анастасия. — И что?

— Говорят, будет весь двор. И великий князь Николай Павлович тоже. Он еще не уехал в Берлин.

— Мне все равно, — сказала Анастасия, хотя внутри что-то екнуло от нехорошего предчувствия.

Мария усмехнулась — той самой усмешкой, от которой у Анастасии сводило зубы.

— Конечно, тебе все равно.

Она развернулась и ушла, оставив Анастасию с неприятным осадком в душе.

Анастасия вернулась к бумагам, но мысли путались. Она не хотела думать о бале, о великом князе, о том, что Мария снова пытается ее задеть. Она просто хотела делать свою работу хорошо, быть полезной императрице и не давать поводов для сплетен.

Но при дворе это было невозможно.

Вечером, когда императрица легла спать, Анастасия вышла на балкон своих покоев. Нева блестела внизу, темная и холодная, как расплавленный свинец. На том берегу горели огни — кое-где светились окна, кое-где мерцали фонари карет. Где-то вдалеке играла музыка: доносились звуки романса, исполняемого на арфе. Петербург жил своей ночной жизнью, не зная, что Анастасия Шаховская стоит на балконе и чувствует себя бесконечно одинокой.

— Весенний бал, — прошептала она.

Она не знала, что этот бал изменит ее жизнь. Но что-то внутри подсказывало — нужно быть готовой.