Шлюз лаборатории на противоположной стене отъезжает в сторону. В проеме, драматично в красном аварийном свете, стоят фигуры. Впереди — Глеб Орлов в своем парадном мундире, словно явившийся на официальный прием. За ним, чуть поодаль, — пятеро людей в серых мантиях с капюшонами. Их нити не как у обычных людей или даже рядовых магов, там даже ни одной эмоции нет. Они абсолютно ровные, гладкие, отполированные. Элитные менталисты. Наверное, как раз те, кто стирает память, ломает волю и превращает людей в марионеток.

Орлов неспешно подходит ближе. Осматривает лабораторию, глядит на Марченко, затем на меня.

— Мы ждали, когда ты появишься именно здесь, Серпов. — Его низкий голос хорошо слышен сквозь вой сирены. Да уж, пацаны, сколько ж в вас пафоса. — Все твои попытки бороться с системой, все эти атаки на склады, вся эта возня с твоим ничтожным «Кодексом»… все это было лишь для того, чтобы в конце концов вывести тебя сюда. Чтобы ты исчерпал свои силы, чтобы загнал уже наконец сам себя в угол со своей справедливостью. — Он делает паузу. — И теперь ты наконец принес себя в дар. Добровольно. Идеальный, чистейший образец. Спасибо за сотрудничество.

Марченко нервно поправляет халат.

— Господин Орлов, я как раз собирался…

— Молчите, доктор. — Орлов даже не смотрит на него. — Ваши артефакты не справились с этим недомагом. Не впечатляет.

Одна из сфер в этот момент врезается в саркофаг и оставляет вмятину.

— Ты недооцениваешь ситуацию, Серпов. — Орлов подходит еще ближе. — Мы наблюдали за тобой с самого начала. Твоя «война» с Морозовыми была… милым представлением.

Так говорит о них в третьем лице, как будто сам не Морозов. Артист на артисте, тьфу.

Один из менталистов за его спиной тихо кашляет. Орлов оборачивается:

— Что?

— Простите, господин, но это сравнение с представлением… несколько банально.

Я не удерживаюсь и хрипло смеюсь. Еще один юморист. Менталист-юморист. Наш человек, я бы с ним задружился.

Орлов краснеет.

— Замолчи! — Он снова поворачивается ко мне. — Твои способности интересны, но беспорядочны. Ты как ребенок, играющий с огнем.

Марченко решает вернуть внимание на себя:

— Господин Орлов, с вашего разрешения, я могу…

— Я сказал молчать! — Орлов зыркает на него. — Из-за вашей некомпетентности мы чуть не потеряли ценный экземпляр!

Пока они выясняют отношения, я медленно незаметно отступаю. Не хрен мне тут делать, честно говоря. Вообще не моя тема.

— Куда собрался? — Один из менталистов поднимает руку, и меня отбрасывает обратно к центру зала. Врезаюсь головой в металлический пол. Отлично. Теперь еще и сотрясение.

Орлов наконец заканчивает отчитывать Марченко и снова обращается ко мне:

— Ты наверняка думаешь, как все плохо, ты не справился, проиграл? Я бы тоже на твоем месте так сначала подумал. А теперь смотри, как на самом деле. Твое появление здесь — начало нового этапа. Мы изучим твою природу, поймем источник твоей силы. И воссоздадим его.

Марченко, все еще обиженный, бормочет:

— Я уже предлагал ему сотрудничать…

— Ваши предложения его не интересуют, доктор. Его интересует только собственная выгода.

В этот момент одна из сфер, все еще парившая в воздухе, издает странный звук — нечто среднее между шипением и чиханием — и падает на пол.

Я не удерживаюсь:

— По ходу, батарейка села. У вас же тут все на батарейках.

Орлов бросает на доктора убийственный взгляд.

— Вы гарантировали, что система стабильна! — Он резко поворачивается к менталистам. — Возьмите его. Осторожно. Мне нужен он живым и… более-менее целым.

Менталисты синхронно шагают вперед. Воздух сгущается еще сильнее, начинает как будто давить. Их нити — холодные, отполированные — обволакивают мое сознание. Мысли становятся тяжелыми, вязкими. Что-то типа как пытаться думать сквозь слой меда.

Надо бы жахнуть по ним чем-нибудь.

Орлов смотрит на меня с тем выражением лица, с которым смотрят на непослушного щенка, который напачкал на дорогой ковер.

— Ты удивительно спокоен для человека в твоем положении, — замечает он.

— Практика, — хрипло отвечаю я. — В последнее время постоянно оказываюсь в идиотских ситуациях.

Один из менталистов, тот что повыше, делает движение рукой. От этого у меня в голове как будто перемешались все буквы в словах, которые знаю.

Так, Серпов, соберись. Ты же Хранитель, черт возьми. Ну, бывший Хранитель. Ну, в общем, ты…

Мысль обрывается. Пытаюсь сконцентрироваться на чем-то простом. На счете, например. Раз, два… А сколько дальше? Черт.

— Любопытно, — говорит Марченко, — ментальное давление почти не оказывает на него ожидаемого эффекта. Сопротивляемость выше расчетной.

— Может, потому, что я просто слишком устал, чтобы нормально пугаться? — предлагаю я вариант.

Орлов приказывает.

— Усильте давление. Но осторожно, мне нужен его разум целым.

Менталисты подходят ближе. Теперь дышать становится действительно сложно. В ушах звенит, в висках стук. Вот бы сейчас чашечку того ужасного чая Петрова.

Ладно, уговорили, иду ва-банк. Собираю все, что осталось: память о чае Петрова, усталость Елены, злость Грома, даже что-то от Марченко и от самого Орлова. Включаю «Чтение связей» на пределе и вижу не просто отдельных менталистов, а слабую, едва заметную сеть между ними. Общий «договор»: «Подавить цель сообща».

Выбираю одного, чья нить тоньше, напряженнее других: молодой, нервный, вероятно, самый неуверенный в этой связке. И делаю то, что учился делать на муравьях: вношу в договор противоречие. В его личном, внутреннем «договоре-участии» делаю подмену: вместо «Выполнять приказ» — «Стать максимально осторожным».

Менталист вдруг замирает. Его взгляд теряет фокус на мне, скользит в сторону, цепляется за мигающую аварийную лампу. Он шепчет, будто отвечая на какой-то свой же внутренний вопрос:

— Странный свет… Он же… мешает концентрации…

Давление у меня в висках слабеет. Пусть на грамм, но слабеет. Остальные менталисты в замешательстве — их синхронный напор дал микротрещину. Их общий договор оказался не таким уж монолитным.

Орлов краснеет от ярости.

— Что это было⁈

— Короткое замыкание, — отвечаю я, чувствуя, как из носа бежит струйка крови. — В инструкции по эксплуатации вашей команды. Кто-то решил перечитать ее прямо сейчас. Вслух.

Марченко смотрит на меня с жадным, можно сказать клиническим интересом.

— Вы атакуете не разум… Вы атакуете саму договоренность между ними. Это…

— Это очень дорого, доктор, — перебиваю я, с трудом удерживаясь на ногах. — И, как видите, ненадежно. Но на безрыбье…

— Короче, ты достал, — говорит Орлов. — Сдавайся цивилизованно, и закончим на этом.

Я смотрю на все это: на Орлова, на менталистов, на безумного ученого, на саркофаги.

— Знаете, — говорю я, — я, пожалуй, пас. У меня аллергия на цивилизованность.

И в этот момент с потолка сыпятся искры. Одна из панелей вентиляции с грохотом падает рядом, а следом за ней — дымовая шашка. Помещение быстро заполняется дымом.

— Кажется, началось, — говорю я Орлову.

Из дыма появляется Тень. Он молча кивает мне, затем исчезает в клубах дыма. Слышны короткие выстрелы и выкрики менталистов.

Орлов отшатывается. Марченко с визгом прячется за консоль.

Откуда-то возникает Елена.

— Целый?

— Почти. Не хватает только таблички: «Осторожно, бьется».

Вижу в дыму фигуру Грома, кого-то молотит своими кулачищами.

За стенами тоже слышатся выстрелы, крики. Такое ощущение, что бой идет по всему зданию.

— Уничтожить их! — слышу вопль. По голосу — Орлов. — Всех! Я хочу видеть их размазанными по стенам!

И тогда в оседающем дыму замечаю новое движение. Двое новых людей в форме Морозовых. Но не менталисты. Их нити другие — холодные, острые как проволока, с ледяным оттенком. О-о-о-о, да это же криоманты.

А вот и традиционное морозовское гостеприимство. Сначала пытаются вскрыть твой разум, а если не получается — просто заморозят.

Один из них поднимает руку, и воздух вокруг нас резко холодеет. Даже на моем щите, который еще как-то держится, начинает нарастать иней. Второй создает в воздухе сгусток льда, швыряет его в меня. Ледяной снаряд с треском врезается в щит, но не пробивает.

Силы на исходе, нужна энергия.

Криоманты синхронно поднимают руки, их пальцы складываются в жесты. Сейчас жахнут, что мне мало не покажется…

И тут до меня доходит. Эта комната, эта лаборатория… Она же наполнена нестабильной энергией десятков этих людей в саркофагах. Их принудительно высвобождаемая сила — это тот же социальный эфиром. Он чуть иной, но он есть… И он ведь может быть доступен мне! Отвратительно, конечно, использовать такое как свое оружие. Но сейчас не до моральных терзаний. Не нравится — надо было оставаться курьером, там хотя бы график был предсказуемым.

И я забираю всю эту энергию в себя. Просто открываюсь ей и всасываю. Хлынула так, что я аж вскрикиваю. С чем сравнить… Это примерно как выпить сто чашек того самого чая Петрова одновременно. Голова сейчас лопнет, тело выкручивает в узлы, но где-то глубоко внутри понимаю: либо вот так, либо нас здесь всех могут превратить в эзотерические консервы. Выбор, конечно, богатый.

Меня трясет, мышцы сводит, но я все стою, впитывая эту энергию. И это уже не фига не тот привычный обычный социальный эфир договоров и связей. Это дикая, неструктурированная мощь разорванных связей пленников саркофагов. Она жжет изнутри, но дает силу.

Криоманты замирают, видя, как я корчусь и как из моих ушей и носа течет кровь.

Мой щит, почти уничтоженный артефактами и менталистами, возникает вновь. Более плотный, осязаемый и даже видимый визуально — этакая сверкающая пленка. Главное — не чихнуть сейчас. А то вся эта энергетическая эстетика рухнет, и мы все окажемся в очень глупом положении.

Сквозь грохот доносится резкий голос Орлова:

— Что он делает? Что это за энергия?

И тут же пронзительный, восторженный крик Марченко:

— Он… он использует фоновую эфирную эманацию жертв! Невероятно! Это же чистая теория! Никто не предполагал, что можно напрямую брать нестабилизированную энергию! Это прорыв!

Спасибо, доктор, за научное обоснование моего падения в моральную бездну. Обязательно упомяну вас в своих мемуарах.

Разумеется, мне плевать на его прорывы и теории. Но сейчас не до того. Делаю шаг вперед.

— Ваш ход, — сквозь зубы говорю я.

Опережая атаку криоманта, я концентрируюсь на его связи с остальными магами Орлова. И так же, как уже делал, вношу противоречие в его договор с группой. Теперь его договор на пару секунд — это «Следить за тылом».

Криомант, уже начавший движение для атаки, вдруг резко оборачивается через плечо, его взгляд мечется по пустому пространству за спиной. Лед на его пальцах теряет форму. Он выпадает из ритма, дезориентированный ровно на два шага.

Из дыма в этот момент материализуется Гром. Захват, рычаг, резкое давление. Раздается глухой щелчок, больше похожий на хруст ветки. Криомант оседает на пол без звука, его тело обмякает. Его нить обрывается, как перетертый канат.

Гром уже исчезает в дыму, возвращаясь на свою позицию. Все заняло меньше трех секунд.

— Первый, — говорю я, а у самого кровь все хлещет из носа ручьем, заливая губы и подбородок. Надеюсь, это не навсегда. А то неудобно как-то — ходить с вечным носовым кровотечением.

Менталистов не видно: скорее всего, Гром и Тень перестреляли.

И второй! Вижу его нить — она крепко привязана к Орлову, к выполнению приказа босса. Повторяю то, что уже делал при обороне поместья во время штурма: отправляю импульс в нить криоманта и подменяю на секунду договоренность «выполнение приказа» на «предательство».

Криомант начинает искать в дыму взглядом Орлова, его криомагия, искрившаяся на пальцах и уже готовая было вырваться каким-нибудь очередным ледяным шаром или ледяными шипами, гаснет. Он не понимает, что происходит, зато я понимаю — связь твоя, голубчик, с командиром на исказилась.

Пусть и на пару секунд, но этого мига хватает. Тень, с кем-то воюющий чуть в стороне, не упускает момента. Один выстрел с глушителем — короткий, сухой хлопок. Криомант падает. Его нить рвется, все, готов.

Пока я брал на себя внимание основной силы — магов, Елена выбрасывает последние дымовые шашки.

— Серпов, к выходу! — кричит она, то хватаясь за голову, которую не устают атаковать менталисты, то отстреливаясь в сторону этих самых менталистов.

В этот момент сквозь дымную завесу вижу, как одна из сфер, все еще летающая под потолком в хаотичной траектории, врезается в коллектор с кристаллом при одном из саркофагов. Яркая вспышка, оглушительный хлопок — и установка взрывается.

Это цепляет соседний коллектор, тот вспыхивает синим пламенем.

Вот теперь правда пора валить.

Елена бросает последнюю шашку, и мы выскальзываем в коридор. Бежим к массивной шлюзовой двери. Навстречу попадаются растерянные техники — мы проносимся мимо. Добегаем до двери, Гром уже здесь, ждет, пропускает нас вперед.

— Где Тень? — рявкает он, оглядываясь.

Я останавливаюсь в проеме. Тень не видно.

— Ждать не можем! — кричит Елена, ее перекрывает рев сирен и новый грохот из лаборатории.

В этот момент раздается резкий, механический щелчок, и массивная дверь с низким гулом начинает сдвигаться сама — по ходу, система аварийной изоляции сработала от взрывов.

— Нет! — Гром бросается к панели у двери, я — к монитору на посту охранника. Тычу в иконку шлюза, тычу в надпись «Открыть». На дисплее всплывает красный треугольник с надписью: «АВАРИЯ. ЛОКАЛЬНАЯ БЛОКИРОВКА. ДОСТУП ОТКЛЮЧЕН».

Бью по монитору кулаком — бессмысленно. Дверь с тяжелым, окончательным стуком захлопывается, отсекая лабораторию с ее огнем, дымом и нашим человеком. Через маленькое бронированное окошко вижу мечущиеся в дыму фигуры и очередную вспышку. Затем — только отражение своего лица в потускневшем стекле.

— Пошли, — говорю я, отлипая от окошка, и говорить это, мягко скажем, тяжело в этих обстоятельствах. — Сейчас взорвется все.

Кашляя все трое, бежим к вентиляционной решетке. Гром открывает, пропускает Елену, затем меня и следует сам. Мы ползем по шахте, не переставая кашлять.

Через полчаса, показавшиеся вечностью, мы уже вылезаем на улицу из того же люка, через который влезали. Холодный ночной воздух кажется невероятно чистым и свежим после дыма и гари. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как воздух обжигает легкие.

Елена делает резкое движение обратно к люку.

— Надо вернуться!

Я хватаю ее за руку и тут же чувствую, как мир плывет перед глазами от слабости. Кровь снова теплой струйкой стекает по подбородку.

— Нельзя. Обратно мы уже так не зайдем. И мы… — я качаю головой, — в смысле я — больше не боекомплект.

Гром медленно поднимает голову.

— Он знал, на что шел. Знал график отхода. Если не вышел — значит, решил задержать их сильнее. Или нашел другой путь. Но мы, если вернемся сейчас, похерим все, что мы сделали. И его выбор тоже.

Елена сжимает кулаки, в ее взгляде еще секунду горит протест, затем гаснет. Она смотрит на мое окровавленное лицо, на молчащего Грома, на глухой, темный люк.

— Черт, — выдыхает она одно слово.

Мы стоим еще минуту. С промзоны доносится вой сирен, отдаленные, но мощные взрывы.

— Движемся к точке эвакуации, — говорю я, отрываясь взглядом от люка. — Нам нужно быть далеко отсюда, пока Марченко не передумал и не решил попросить у нас автограф. Или не решил, что мы теперь должны будем оплатить ремонт… Главное, пока они не начали прочесывать периметр.

Идем к нашей спрятанной в полукилометре от комплекса машине. Молча едем по ночным пустынным улицам, оставляя за собой… то, что оставляем. Каждый погружен в свои мысли, в свою усталость.

— Интересно, Петров уже посчитал убытки от этого визита? — пытаюсь я разбавить напряжение.

— Думаю, он сейчас плачет над своими таблицами, — вздыхает Елена.

— Надеюсь, он выделил отдельную колонку для «непредвиденных расходов на разрушение секретной лаборатории», — замечаю я. — А то бухгалтерия придерется.

Гром издает нечто отдаленно напоминающее смех.

Через час мы у комплекса Волковой. Нас встречает не она, а ее личный врач с двумя медсестрами. Елену, которая под конец пути обмякла, — менталисты успели достать ее, — осторожно уносят на носилках. Мы с Громом идем в кабинет Волковой. По пути проходим мимо кухни. Запах еды оттуда — что-то с чем-то. Мой желудок предательски урчит.

— Может, заскочим перекусить? — предлагаю я. — А то докладывать на пустой желудок неэтично.

Гром не поддерживает.

Приходим к Волковой, я с трудом снимаю потрепанный бронежилет и достаю из кармана флешку. Кладу ее на стол перед княжной.

Она смотрит на нас. На наши испачканные сажей и кровью лица, на порванную, пропахшую дымом одежду. На мои руки, все еще слегка дрожащие от перенапряжения и адреналина.

— Доклад, — говорит она просто.

Я рассказываю. Кратко, сухо, можно сказать, по-военному, выжимая всю воду. О лаборатории. О рядах саркофагов. О промышленной «переплавке» людей. О красных кристаллах. О встрече с Орловым и его менталистами. О докторе Марченко. О взрывах. Тень остался в лаборатории. Аварийная изоляция сработала, дверь заблокировалась. Мы не смогли его вытащить.

Волкова берет флешку. Сжимает ее своими тонкими, ухоженными пальцами. Ее взгляд на секунду становится как будто стеклянным, пустым. Она медленно кивает, не глядя ни на кого. Затем глубоко вдыхает, как будто заново запускает в себе какой-то механизм.

— Этого более чем, — говорит она наконец, и впервые за все время нашего знакомства она как будто сдерживает жесткую ярость. — Больше чем. Системное, промышленное уничтожение людей. Конвейер. Даже для Совета, видавших виды циников, это должно перейти все мыслимые и немыслимые границы.

Слово «должно» меня настораживает. А должно ли?

Она встает, подходит к огромному окну.

— Если Тень выжил, он найдет способ выйти на связь. Он не из тех, кого легко… Если нет… значит… Идите. Отдохните. Вам нужно прийти в себя, поесть, переодеться. Я буду работать.

Мы молча выходим из кабинета. Я почти не помню, как дохожу до своей здешней квартиры, выданной ею, кажется, уже вечность назад. Падаю на кровать, не раздеваясь, и проваливаюсь в глубокий, без сновидений, сон.

Следующие несколько дней проходят в пассивном режиме, если можно так выразиться. Я порываюсь вернуться в поместье, но Волкова не отпускает, пока не приведем себя в порядок. Ее врачи тщательно обследуют меня, но не находят ничего, кроме крайнего истощения, ссадин и легкого сотрясения. Они качают головами, удивленные тем, что мы вообще выжили.

Одним утром за завтраком встречаю Грома. Чист, в свежей форме. На плече шрам, скрытый ранее под формой.

— Как Елена? — спрашиваю я.

— Врачи говорят, все в порядке. Отдыхает.

Мы с ней вскоре также пересекаемся в коридоре. Выглядит бледной.

— Спасибо, — первое, что говорит она. — За то, что вытащил.

— Это еще кто кого вытащил, — усмехаюсь я.

Она слабо улыбается.

— Предлагаю ближайшее время пожить без лабораторий. Как считаешь? Сможем договориться?

— Договоримся, — обещаю я. — А что с девушкой из саркофага? Что с ней?

— В медицинском изоляторе. Жива. Врачи выводят ее из состояния искусственной комы. Организм истощен, но показатели стабильны. И нетипичны.

— Нетипичны? — переспрашиваю я.

— Ее магическая сигнатура. Хаотичная. Не регистрируется ни под одной известной классификацией. Сенсоры не могут ее считать.

Я киваю. Предположение подтверждается.

Волкова снова вызывает нас к себе в кабинет. На этот раз она не одна. Рядом стоит ее главный юрист и несколько аналитиков с толстыми папками.

— Совет вынес решение, — говорит она. — Доказательства, скопированные с флешки и подкрепленные нашими… дополнительными источниками, были признаны неоспоримыми. Дом Морозовых официально лишен статуса великого рода. Все их владения, предприятия, капиталы и активы на территории империи конфискованы и будут перераспределены между лояльными домами. Глеб Орлов и другие из Морозовской верхушки объявлены в общеимперский розыск.

Она переводит взгляд прямо на меня.

— Вы сделали… практически невозможное. Вы разрушили один из столпов, на которых держалась империя. Теперь вы не просто неудобный плебей-выскочка или временный союзник. Вы — реальная, признанная угроза для всего старого порядка. И все это прекрасно понимают.

Я молча киваю.

— Что теперь? — спрашиваю я.

— Теперь, — говорит Волкова и как-то безрадостно улыбается, — готовимся к следующей битве. Морозовы повержены, но не уничтожены полностью. Орлов где-то в тени и наверняка будет мстить. Он не простит. Никогда. И его друзья из других домов теперь смотрят на нас… по-другому.

Я снова киваю, поднимаюсь, но, прежде чем выхожу из кабинета, Волкова останавливает меня.

— Ты можешь зайти сейчас к ней. Думаю, вы найдете общий язык. Минут на пятнадцать, пока по ее состоянию достаточно.

Я понимаю, о ком она.

— Спасибо, княжна.

Медицинский изолятор оказывается за двумя дверьми с магнитными замками. Пахнет антисептиком — ну, собственно, чем же еще. Девушка лежит на функциональной кровати. Повязка на голове скрывает часть лица. Глаза, те самые, что смотрели на меня сквозь стекло саркофага, теперь следят за моим приближением.

— Меня зовут Артем Серпов, — говорю я, подходя ближе. — Мы тебя вытащили.

Она медленно переводит взгляд с моего лица на мои руки, потом обратно. Ее губы шевелятся беззвучно, затем издает хриплый, сдавленный звук.

— Я… знаю. Чувствовала. Ты… другой.

Дыхание у нее неровное, пальцы рук подрагивают. Ее нить рваная в нескольких местах, обрывки дергаются, пытаясь соединиться сами с собой. Смотреть на это неприятно, даже возникает рефлекс отвести взгляд.

— Они называют нас аномалиями, — говорю я.

Она закрывает глаза на секунду, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Они… пытались переплавить. Не смогли до конца. Осталось… эхо. Много эха. Чужие голоса.

Она смотрит на меня с внезапной ясностью.

— Ты сможешь их заглушить?

Вопрос застает врасплох. О чем она? Про какое, на хрен, эхо и голоса?

— Не знаю, — отвечаю я честно. — Могу попробовать.

На ее губах появляется что-то вроде улыбки.

— Не сейчас, — встревает в разговор медсестра. — Сейчас ей нужен покой. В другой раз, господин Серпов, извините.

Выхожу из изолятора. Снаружи неожиданно ждет Елена.

— И? — коротко спрашивает она.

— Контакт еле-еле. Главное, чтобы сейчас ученые не напортачили и не сломали последнее, что в ней осталось. Она нам нужна целая.

— Ее зовут Ирина. Выписывают через три дня. Ей негде жить.

— На что намек?

— Волкова считает, что содержать ее здесь, под прицелом камер и любопытных взглядов, — нерационально. Ты получил статус и отдельный дом. Ты — единственный, кто может… понять природу ее состояния. И проконтролировать.

— То есть предполагается, чтобы я взял ее к себе? — уточняю я.

— А что, не логично?

— Надеюсь, они передадут вместе с ней полный доступ к медицинским отчетам.

— Уже готовы, — кивает Елена. — Их пришлют тебе утром.

Какие шустрые они тут все, однако. Даже меня не спросили.

Возвращаюсь в свою квартиру. Стою у окна и смотрю на город. Где-то там теперь появились пустоты — места, где раньше были Морозовы. И природа, как известно, пустоты не терпит. Значит, кто-то обязательно попытается ее заполнить. Интересно, кто?