— Перевязочных материалов осталось с гулькин нос, — докладывает Шестаков, вытирая руки окровавленной тряпкой. — Если еще одна такая атака, я буду раны паклей затыкать.

— Не будет, — отвечаю, хотя сам не верю. Слишком гладко все прошло, слишком легко они отступили.

Гром обводит взглядом двор:

— Они отступили, но это ненадолго. Сейчас перегруппируются, подтянут резервы и… — Он замолкает, смотрит на небо. — И тогда уже не слезут, пока не сотрут нас в порошок.

Секундная пауза. Ее заполняет Клавдия Петровна, выходящая из кухни с ведром воды и тряпкой. Увидев наши лица, останавливается, подбоченивается.

— Чего рты раззявили? — рявкает она, но в голосе скорее усталость, чем злость. Хотя в любом случае, такою мы ее еще не видели, Вера покажется ангелом. — Шестаков, зашивай своих, чего встал? А вы, бойцы, — она обводит взглядом Грома, Анну, Марка, — раненых в дом тащите, пока не остыли окончательно. Я пока запасы пересчитаю, а то Петров опять будет свои цифирки на стене выводить, а мы потом с голоду пухнуть.

Петров, услышав свое имя, выныривает из-за угла. Неожиданно без пиджака, рубашка мятая, волосы торчат в разные стороны, но глаза горят азартом человека, нашедшего наконец применение своим талантам:

— Кстати, о запасах. Я тут прикинул… У нас есть подвал. И если мы спустимся туда, во-первых, места хватит на всех. Даже с учетом…

Он кивает в сторону сильверов и крагов. Двое каменных гуманоидов сидят у стены, один перевязывает другого — точнее, пытается, потому что бинты на каменной коже держатся плохо. Выглядит это как попытка замотать скотчем гранитную глыбу.

— Но это временно. У нас максимум три-четыре дня автономки.

Клавдия Петровна смотрит на него.

— Опять всю ночь считал? — спрашивает она.

— Ну… — Петров смущенно поправляет очки. Планшет он прижимает к груди, как ребенок любимую игрушку. — Данные надо было систематизировать. Вы же понимаете, без точного учета мы не протянем и двух дней.

— Систематизатор, — фыркает она, но протягивает ему кружку с горячим бульоном. — Пей давай. А то отощаешь со своими цифрами.

Петров берет кружку, их пальцы на секунду соприкасаются, и он краснеет так, что даже в полумраке видно. Анна толкает Марка локтем, тот прыскает, но быстро отворачивается, делая вид, что занят оружием.

Я смотрю на эту идиллию и думаю: если нас не убьют в ближайшие сутки, у меня в команде завяжется служебный роман. Петров и Клавдия Петровна — звучит как название провинциального сериала. Но, черт возьми, это почти мило.

— Значит, надо готовить убежище, — прерываю я эту сцену, пока она не зашла слишком далеко. — Прямо сейчас. На случай, если они решат не штурмовать, а просто сровнять все с землей.

— Думаешь, решатся? — Анна подходит ближе.

— Новый император хочет показать, что он жесткий. Два часа назад он нас практически объявил врагами государства. Если он сейчас отступит, все увидят слабость. Он не отступит.

— Тогда чего ждем? — Гром хлопает ладонью по автомату. — Погнали.

Спускаемся в подвал, а из подвала — еще на один уровень ниже. Туда, где я когда-то нашел записи Кассиана. Место мрачное, сырое, но просторное. Кирпичные своды уходят в полумрак, старые балки перекрытий кое-где подгнили, но держатся. В углу — груда мешков с крупой, оставшихся то ли от прежних хозяев, то ли от кого-то еще. Хочется верить, что не от мышей.

Клавдия Петровна осматривает хозяйство профессиональным взглядом. Она ходит вдоль стен, щупает мешки, заглядывает в ящики:

— Керосинки есть, керосин есть. Воды вон бочка, если экономно — на неделю хватит. Крупы, тушенка… — Она прикидывает что-то в уме, шевелит губами. — Продержимся. Если, конечно, Петров не начнет нормировать каждый глоток.

Петров тут же подхватывает.

— Я все запишу. Клавдия Петровна, вы не представляете, как важна точная документация при ограниченных ресурсах! Вот смотрите: если мы будем расходовать по двести грамм крупы на человека…

— Представляю, — усмехается она, останавливая его жестом. — Тридцать лет в столовой проработала. Там без точного учета — или голод, или банкротство. Так что не учи ученого.

— Вот! — Петров прямо светится, словно получил высшую похвалу. — Я всегда говорил, что бухгалтерия и кулинария — сестры!

— Иди ты со своими сестрами, — беззлобно отмахивается она, но по губам скользит улыбка. И какое-то новое выражение в глазах. Кажется, у нас тут не просто служебный роман, а прямо мыльная опера.

— А туалет? — робко спрашивает Марк, прерывая этот внезапный романтический подтекст.

Клавдия Петровна вздыхает и показывает на дальний конец подвала, где за грудой ящиков виднеется отгороженный угол:

— Вон тот угол. Ведро и ширма. Почитать я там тоже положила, газеты двухтысячных, для… ну, вы поняли.

Каменные гуманоиды сразу занимают позиции у входа. Сильверы жмутся к противоположной стене, их глаза в полумраке выглядят как светляки.

— Им здесь не нравится, — в какой-то момент говорит Ирина, наблюдавшая за ними. — Слишком замкнуто, слишком мало пространства.

— Сочувствую, — пожимаю плечами. — Скажи им, что это временно. Как только все успокоится, найдем что-то получше. Может, снимем им пентхаус в центре.

Она кивает, подходит к старшему сильверу. Показывает жестами: немного потерпеть, потом — свобода. Тот медленно кивает, что-то говорит своим — тихо, мелодично, те чуть расслабляются. Наверное, переводит мою шутку про пентхаус.

— Итак, — озвучиваю для всех. — План такой: мы оборудуем здесь убежище. Раненых — сюда, припасы — туда, где суше. Охранники дежурят у входа посменно. Анна, Марк — помогаете с ранеными и следите за входом.

— А вы? — спрашивает Анна.

— Мы с Громом и Леной проверим запасной выход. Отсюда есть лаз, я его видел еще когда заселились здесь и обживались. В записях прежнего владельца, Кассиана, этот лаз я также был описан, он должен выводить в коллектор. В городскую канализацию, короче. Мы должны проверить. Если выход есть — у нас будет запасной вариант. Если нет — будем думать дальше.

— Я с вами, — вдруг говорит Ирина.

— Нет, прости. Если сильверы или краги запаникуют, без тебя они не поймут, что кому и как объяснить. Да и вообще… — Я киваю на инопланетян. — Ты по факту единственная, кто их понимает. Будешь нашим министром иностранных дел.

Она не спорит, только кивает, хотя видно — хочет быть там, со мной. Но работа есть работа.

Мы собираемся. Лена нацепляет на пояс анализатор, проверяет фонарик. Гром перезаряжает автомат, цепляет на разгрузку запасные магазины. Краги уже у входа в лаз, их каменные лица в свете фонарей выглядят еще более сурово.

— Время, — командую я. — Вперед.

Мы ныряем в темноту. Лаз узкий, приходится пробираться гуськом. Краги идут первыми, — им тесно, каменные плечи скребут по стенам. Лена за ними, я следом, замыкает Гром. Фонари выхватывают земляные стены, кое-где укрепленные старыми досками. Кассиан явно готовился основательно. Интересно, он предвидел, что его подвал будут использовать как перевалочную базу для разношерстной команды беженцев?

Лаз упирается в кирпичную стену с проломом. В свете фонаря замечаю на стене выцарапанную надпись: «Здесь был Кассиан, 2021. Если ты это читаешь — значит, я либо мертв, либо ушел навсегда. Не ищи меня, пользуйся убежищем».

Усмехаюсь про себя. Похоже, он был не просто магом, но и философом.

— Что там? — Гром светит поверх моего плеча.

— Автограф от бывшего хозяина, — отвечаю. — Говорит, пользуйтесь.

— Щедро, — хмыкает Гром. — Надеюсь, он не заминировал выход.

Краг протискивается первым, мы за ним.

Мы в коллекторе.

Сыро тут, конечно, и воняет похлеще, чем до этого. Вода вперемешку с мусором хлюпает под ногами, стены покрыты слизью. Желтые пятна фонарей выхватывают туннель, уходящий в обе стороны.

Ирина прикрывает глаза, прислушивается.

— Пока ничего, — говорит она.

Я включаю «Чтение». Ничьих ниточек нет, в этом плане в коллекторе, можно сказать, пусто. Только слабые отголоски сверху, оттуда, где город.

— Чисто, — заключаю. — Движемся.

Идем вдоль стены, стараясь не шуметь. Сырые кирпичи, ржавые скобы, темная вода. Кое-где капает с потолка — единственные посторонние звуки.

Через полчаса упираемся в металлическую лестницу, ведущую к люку. Краг подсаживает Грома, тот толкает крышку — она поддается не сразу, но со скрежетом открывается. Свежий воздух ударяет в лицо. Пахнет гарью и почему-то сиренью. Странно, но приятно.

Выбираемся наружу. Пустырь, кусты, метрах в двухстах — частные дома. За ними — многоэтажки спального района.

— Выход есть, — заключает Гром. — Можно будет уйти, если что.

— Или за пиццей сбегать, — добавляю я. Гром хмыкает.

Возвращаемся обратно. В подвале все готово. Клавдия Петровна разливает бульон по кружкам, Петров выводит столбцы цифр мелом на стене, то и дело поглядывая на нее. Анна и Марк переговариваются вполголоса. Сильверы сидят тихо, их глаза в темноте тускло мерцают.

— Лаз работает, — докладываю я. — Если что — уйдем.

Клавдия Петровна протягивает мне кружку:

— На, командир. Горячее хоть.

Сажусь на ящик, грею руки о кружку. Бульон пахнет лавровым листом и еще чем-то, отчего вдруг становится спокойно, почти уютно. Ирина садится рядом, тоже с кружкой.

— Знаешь, — вдруг говорит она, — я сейчас думаю: а ведь могло быть и хуже.

— Куда уж хуже?

— Ну… могли бы вообще без убежища остаться. Или раненых было бы больше. Или краги бы не выжили.

Смотрю на нее. В полумраке ее лицо кажется очень юным, почти беззащитным. Хотя я знаю, что она пережила такое, что иному бойцу не снилось.

— Ты права, — киваю. — Могло быть хуже. Но сейчас нас не бомбят, мы сыты, и у нас есть какой-никакой план. Это уже много.

Она улыбается, и в темноте это выглядит как вспышка света.

Металлическая кружка обжигает ладони, но это приятно. И в этот момент за стенами начинает нарастать гул.

Сначала далекий, потом ближе, ближе. Низкий, вибрирующий.

— Что это? — Лена замирает.

Гром выбирается наружу, зовет меня.

Беспилотники. Много. Летят отовсюду.

Их штук десять, не меньше. Кружат над поместьем, как стервятники, выписывая медленные круги. Красиво, зараза, и жутко одновременно.

— Разведка. — Гром указывает пальцем. — Или ждут команды.

Один из дронов снижается ниже, зависает метрах в пятидесяти. Его камера, похожая на огромный глаз, медленно поворачивается, обшаривая двор.

— Снимает, — шепчет Гром. — Классный будет фильм. Только мы его не факт, что увидим.

Спускаемся вниз. В подвале все настороже. Клавдия Петровна продолжает разливать бульон, но руки ее чуть дрожат. Петров перестал писать, смотрит на потолок. Анна и Марк замерли с оружием в руках. Сильверы прижались друг к другу, их глаза горят ярче.

Гул. Ровный, на одной ноте, как гигантский комар. Только комары обычно не сбрасывают бомбы.

— Беспилотники, — озвучиваю очевидное.

— Артем, а… вашей магией их? — тихо спрашивает Марк. В его голосе надежда, которую он сам не понимает.

Качаю головой:

— Моя магия работает с живыми. С людьми, с тварями, с эфиром. А это — железо с взрывчаткой. «Нерушимость воли» пулю остановит, осколок, может быть. Но не бомбу. И не десять бомб сразу.

Смотрю на сильверов. Старший ловит мой взгляд и разводит руками. Жест, понятный без слов. Их навыки тоже бессильны против техники, висящей в километре над землей. Хоть бы лазерные пушки были, как в фантастике, но нет — только шарики и барьеры.

— Значит, сидим и ждем, — подводит итог Гром. — Если хотели бомбить, уже бы сбросили. Значит, чего-то ждут.

— Приказа, разумеется, — киваю. — Или ультиматума. Или пока мы сами с ума сойдем от этого гула.

Клавдия Петровна подходит к Петрову, заглядывает через плечо в его расчеты. Он вздрагивает от неожиданности, чуть не роняя мел.

— Много там еще? — спрашивает она, кивая на столбцы цифр.

— Если по минимальным нормам… — Он сбивается, краснеет от ее близости. — Если по минимальным, то дней пять.

— Дотянем, — коротко отвечает она и, помедлив секунду, кладет руку ему на плечо. — Молодец. Хорошо считаешь.

Петров замирает, боясь пошевелиться. Кажется, он сейчас или сознание потеряет, или женится прямо здесь. Гром отворачивается, пряча усмешку. Анна толкает Марка — тот уже открыл рот, чтобы ляпнуть что-то, но получает локтем под ребра и закрывается, только фыркает в кулак.

Я смотрю на них и думаю: если мы выберемся, Петрову придется несладко. Клавдия Петровна — женщина вроде как будто мягкая, но с характером. Но, кажется, ему это даже нравится.

И в этот момент гул снаружи меняется. Становится громче, ближе. С Громом снова вылезаем наверх — один из беспилотников снижается, зависает прямо над двором. Этакий мини-самолет, игрушка как будто. Мы замираем. Секунды тянутся, превращаясь в минуты. Потом гул снова меняется — беспилотник поднимается выше, и все они начинают перестраиваться. Круг становится шире.

Клавдия Петровна вдруг решительно встает, поправляет фартук. В ее движениях появляется что-то почти воинственное.

— Если умирать, то с полным животом. Петров, тащи консервы. Сейчас ужин будет.

— Но нормы… — начинает он, все еще красный, но уже пытающийся вернуться к привычной роли.

— К черту нормы. — Она смотрит на него, и в этом взгляде столько всего, что Петров мгновенно вскакивает и бежит за тушенкой, чуть не споткнувшись о ящик. Через секунду возвращается с банками, пыхтит, но довольно улыбается.

Гром хмыкает:

— А она его быстро выдрессировала.

— Заткнись, — беззлобно бросает Клавдия Петровна, но по губам снова скользит улыбка. — Иди лучше помогай, герой.

— Я лучше постреляю, — парирует Гром, но все же подходит, берет несколько банок.

Мы рассаживаемся кто где. Клавдия Петровна разливает горячее, Петров суетится рядом, подавая миски, то и дело касаясь ее руки и снова краснея. Анна и Марк жуют, поглядывая друг на друга. Сильверы получают воду, кивают с благодарностью.

Гул за стенами не стихает. Но здесь, внизу, тепло от ламп и горячего бульона. И странное, почти неуместное спокойствие. Будто мы не в осажденном поместье, а просто пережидаем непогоду на даче. Шум дронов вместо дождя.

— Артем, — тихо говорит Ирина. — А что будет завтра?

Смотрю на нее. На всех них. На Петрова, который уже забыл про стеснение и горячо обсуждает с Клавдией Петровной оптимальные нормы расходования тушенки, при этом умудряясь краснеть через каждые две фразы. На Грома, который замер у входа. На Анну и Марка — чистых, наивных и не сломавшихся. На сильверов и крагов, которые доверились нам, чужакам, и теперь сидят в этом сыром подвале, слушая гул над головой.

И вспоминаю, как в прошлой жизни, когда я был Арателем, одна из жен любила задавать мне этот вопрос перед сном. Только тогда речь шла о том, переживет ли ритуал посвящения очередной ученик, не прорвут ли демоны барьер на северных рубежах и хватит ли кристаллов для питания защитного купола до следующего полнолуния. А здесь — выживем ли до утра под гулом беспилотников. Масштаб проблем разный, а суть одна.

— Не знаю, — отвечаю честно.

Мы сидим так еще несколько минут. И вдруг я понимаю, что за все время, что я здесь, в этом мире, я ни разу не чувствовал себя настолько… дома. Даже когда обустраивал этот «Воронок» — всегда было ощущение временности, непрочности. А сейчас, в этом сыром подвале, с этими людьми, с этими нелюдьми, я чувствую, что это мое место. Моя крепость. Мой дом.

Жаль только, что его вот-вот могут разбомбить.

Ирина, словно прочитав мои мысли, кладет голову мне на плечо. Я не двигаюсь.

И в этот момент снаружи, заглушая гул беспилотников, раздается звук мотора. Один, потом еще. Машины.

— Гости. — Гром мгновенно на ногах, автомат вскинут.

— Погоди. — Останавливаю его жестом. — Посмотрим. Может, это пиццу привезли?

Он косится на меня, но ствол чуть опускает. Анна прыскает, Марк улыбается. Даже сильверы, кажется, понимают интонацию.

Осторожно поднимаемся наверх, выглядываем.

К воротам подкатывает белый уазик с флагом перемирия. За ним — еще один, бронированный, с символами канцелярии.

— Ну вот, — вздыхаю я. — А я надеялся, что хотя бы сегодня обойдется без сюрпризов.

— Сюрпризы только начинаются, — философски замечает Гром.