Беру трубку.

— Слушаю.

Реально — голос Бориса Новикова, чуть с хрипотцой:

— Серпов, ты как там? Мы еле пробились, у вас там глушилки на всю округу.

Я в лёгком шоке. Новиков? Дозвонился?

— К нам давно никто не пробивался. Мы — спасибо, живы пока. Что случилось?

— Дело важное. Ко мне сегодня Воронцов пришёл. Лично. Говорит, хочет с тобой встретиться. Утверждает, что его заставили участвовать в том штурме, что теперь он под подозрением и ищет союзников. Просит передать: готов покаяться и помочь.

— И ты ему поверил?

— Нет, конечно. Но если он реально хочет встречи, это наш шанс узнать, что у них там происходит. Встречу могу организовать у себя в кафе. Завтра, в час дня. Придёшь?

Смотрю на команду. Гром хмурится, Ирина пожимает плечами.

— Приду. Только у нас тут блокада, ты знаешь. Я что-то придумаю, — вспоминаю про наш лаз в подвале, с выходом через коллектор, но отвечаю намеренно уклончиво — мало ли, прослушка, или Новиков там совсем не один.

— Хорошо. Я скажу Воронцову, что ты согласен. Если что — он будет один, без охраны, как просил. Но я на его месте не рискнул бы.

— На его месте я бы тоже не рискнул. Ладно, до завтра.

— Удачи. И… Серпов, будь осторожен. Если это ловушка, нам всем не поздоровится.

— Знаю.

Кладу трубку, возвращаю Петрову.

— Ну что? — спрашивает Гром.

— Воронцов просит встречи. Завтра, в кафе у Новиковых. Говорит, кается, хочет помочь.

— Не верю, — коротко бросает Гром.

— Я тоже. Но пойти надо. Ирина, будешь слушать его эмоции. Если что — сразу сигналишь.

— Хорошо.

— Леонид, ты с нами. Наверняка, хорошо знаешь Москву, да и способность твоя пригодится.

— Понял.

Гром трёт затылок:

— Мне всё это не нравится. Воронцов — враг, он магов своих потерял при штурме. Такое не прощают.

— Не прощают, — соглашаюсь. — Но если он действительно ищет союзников… нам такие союзники нужны.

— А если ловушка?

— Значит, будем выкручиваться. Мы это умеем.

Петров смотрит на меня с ужасом.

— Опять рисковать?

— А когда мы не рисковали?

— Риск — дело благородное, — встревает Анна. — Только благородство, говорят, до добра не доводит. Особенно когда над головой эти стрекозы висят.

— Анна, — оборачивается к ней Гром, — ты бы лучше Марка учила, как гранату от кастрюли отличать, чем в философию ударяться.

Марк, сидевший до этого тихо, возмущённо вскидывается:

— Я отличаю! У гранаты чека, а у кастрюли крышка. И вообще, я на прошлой неделе три раза отжимался больше, чем ты!

— Отжиматься — это хорошо, — Гром хмыкает. — Но если враг придёт, отжиманиями его не закидаешь.

— А я могу кинуть кастрюлю, — не унимается Марк. — У Клавдии Петровны есть одна чугунная, тяжёлая. Если прицельно…

Клавдия Петровна, услышав своё имя, появляется с половником:

— Мою кастрюлю не трожь! Я в ней борщ варю. А если враги придут, я им этим половником так накостыляю, что своих не узнают.

Достаю свой телефон — мёртвый экран, никакой сети. Пробую набрать Волкову — тишина. Её номер даже не гудёт, просто сбрасывается.

— Дай-ка, — Гром протягивает руку, берёт у Петрова его смартфон. Тыкает в экран, ждёт, хмурится. — Глухо. Ничего не пробивается.

— У меня тоже, — Лена уже проверяет свой. — Только что Новиковы дозвонились, а сейчас — ноль.

— Может, они успели, пока глушилки перезагружались? — предполагает Ирина.

— Или специально пропустили этот звонок, — неуверенно говорит Ирина. — Чтобы мы думали, что связь есть. А потом снова отрубили.

— Или, — Леонид открывает рот, чтобы прокомментировать, и в этот момент я замечаю, как его взгляд резко уходит в сторону. За окно. Туда, где сквозь мутное стекло пробивается ровный, неестественный свет.

— Твою ж… — выдыхает он.

Я поворачиваю голову. Прямо напротив окна, в полуметре от стекла, завис дрон. Чёрный, матовый, с пульсирующим красным глазом камеры, направленным прямо на нас.

Он висит молча. Просто смотрит.

Леонид делает шаг назад, инстинктивно. Я тоже замираю. В голове проносится: сколько он тут? Что успел заснять? Услышал? Записал?

— Не дёргаться, — шепчу, но так, чтоб мои слышали. — Не обязательно показывать, что мы его заметили.

— Он… он нас видит? — голос Леонида садится.

— Камера — видит. Но если мы не будем паниковать, может, спишут на обычный разговор.

Дрон висит ещё секунду, другую. Потом, так же молча, поднимается выше и исчезает из поля зрения.

Я задёргиваю шторы и отправляю всех свободных сделать то же самое на других окнах. Как сказали бы психологи, «никакого личного пространства, а сплошное нарушение границ». Хотя в нашем случае — не стреляют, уже хорошо.

Ирина первой дёргается к ближайшему окну, набрасывает тяжёлую портьеру, и на секунду выглядывает за неё, будто там может кто-то стоять.

— Брр, — передёргивает плечами Анна, помогая ей. — Я теперь под душем мыться буду в одежде, боясь, что в форточку заглянут.

— Не дождётесь, — Лена уже проверяет соседние окна. — Если ещё раз такой фокус повторится, я сама этот дрон собью. Из гранатомёта. Чтоб неповадно было в окна заглядывать.

— А патроны где возьмёшь? — Гром хмыкает из коридора.

— У Петрова спрошу. У него всё есть. Даже лишнее.

Петров, который как раз возится со шторами в другом конце помещения, замирает:

— У меня нет гранатомёта! И не было!

— Значит, найдём, — отрезает Лена.

Клавдия Петровна проходит мимо, деловито поправляя уже задёрнутую штору на кухне. В руках у неё половник — она с ним даже спит, кажется.

— Вот же ж бесовское отродье, — ворчит она. — Я ему, паразиту, сейчас как дам половником по камере… тьфу, только стекло мыть потом.

— Клавдия Петровна, вы бы хоть половник спрятали, — улыбается Анна. — А то дрон испугается и в окно врежется.

— И хорошо, — пожимает та плечами. — Меньше летать будут.

Лена отряхивает руки:

— Всё. Теперь мы в мышеловке с зашторенными окнами. Прямо курорт.

— Лучше так, чем с ними в гостях, — философски замечает Гром.

— А если они тепловизорами нас видят сквозь стены? — вдруг спрашивает Марк.

Все замолкают. Секунд пять стоит тишина.

— Марк, — говорит Анна, — иди отсюда, а? Дай нам хоть пять минут пожить в иллюзии безопасности.

Вечером снова сбор во дворе, на всякий случай без новичков. Ходим, осматриваем территорию, рассуждаем, где лучше размещать посты по ночам. Краги сидят и тупо копают — им это в радость, для них земля как вода. Лена стоит чуть поодаль, смотрит на тёмные точки над головой, что-то записывает в планшет. Подхожу к ней.

— Как думаешь, надолго они? — киваю на небо.

— Пока не решат, что мы сдохли с голоду, — отвечает она не оборачиваясь. — Но мы не сдохнем.

— Это точно, факт.

Петров сидит на крыльце, считает что-то в планшете. Клавдия Петровна рядом, гладит его по плечу:

— Ты не переживай, Алёша, прорвёмся. Я на завтра ребятам пирожков с собой дам. С капустой. Вкусные, мои любимые.

Прямо картина маслом — уютный постапокалипсис.

Краги, закончив копать, пересаживаются ближе к крыльцу, и теперь сидят, замерев, словно каменные изваяния. Кракш, тот, что помоложе, вдруг протягивает одну из своих шести конечностей к Петрову и осторожно трогает его планшет. Петров вздрагивает, едва не роняя устройство.

— Ты чего? — испуганно спрашивает он.

Ирина, сидевшая рядом, прислушивается к урчанию Крага и улыбается:

— Он говорит, что у тебя в планшете «холодный свет», как у светлячков в их мире. Говорит, красиво.

Петров, польщённый, протягивает планшет поближе к Кракшу. Тот осторожно, одним пальцем, проводит по экрану, оставляя на стекле пыльный след.

— Осторожнее! — вопит Петров. — Это же антибликовое покрытие!

Кракш отдёргивает руку и виновато урчит. Ирина переводит:

— Он извиняется. Говорит, у них в мире нет таких хрупких вещей. Всё из камня.

— Из камня, — вздыхает Петров, яростно протирая экран рукавом. — Ну конечно. А я тут с этой нежной техникой маюсь.

Клавдия Петровна, проходившая мимо, хлопает Крага по каменному плечу:

— Ничего, милок, не переживай. Алёша у нас добрый, только нервный.

Краг издаёт низкий звук понимания, от которого у Петрова на планшете слегка вздрагивает картинка.

* * *

Ночь проходит спокойно. Спим по очереди, никто не нападает. Ни дроны, ни всякая разломная нечисть, которую, к слову, давненько не видели.

Утром — завтрак, сборы. Клавдия Петровна действительно заворачивает пирожки в пакет, суёт мне в рюкзак.

— С капустой, — говорит. — Ирина, ты тоже бери.

Гром проверяет снаряжение, Леонид молча стоит у окна, смотрит вверх. Видно, что нервничает, но виду не подаёт.

— Вчетвером идём, — говорю. — Я, Ирина, Леонид, Гром. Остальные на базе.

Краги синхронно кивают. Сильверы переглядываются, старший издаёт мелодичный звук — Ирина переводит: «Будем ждать».

Спускаемся в подвал. Оттуда — на более нижний его уровень, и уже оттуда — в лаз. Пробираемся гуськом, я впереди с фонариком, за мной Ирина, потом Леонид, замыкает Гром. Стены земляные, кое-где подпёрты досками. Надпись Кассиана всё так же висит: «Здесь был Кассиан, 2021. Если ты это читаешь — значит, я либо мёртв, либо ушёл навсегда. Не ищи меня, пользуйся убежищем».

— Оптимист, — хмыкает Гром.

— Ага. Надеюсь, он не заминировал выход на радостях.

Пролезаем в пролом, и вот он — коллектор. Сыро, темно, воняет так, что пирожки Клавдии Петровны кажутся единственным спасением. Вода хлюпает под ногами, стены в слизи. Фонари выхватывают ржавые скобы, мусор, тёмную жижу.

Идём молча. Я периодически включаю «Чтение» — ничьих нитей нет.

Через полчаса упираемся в металлическую лестницу. Гром лезет первым, толкает крышку люка.

Выбираемся наружу, в лицо бьёт свежий воздух. Пустырь, кусты, метрах в двухстах — частные дома с палисадниками. Дальше — многоэтажки спального района. Рассвет только-только занялся, небо серое, низкое.

Достаю телефон, проверяю — сеть есть, уже хорошо. Набираю Волкову. Гудок, второй, третий… Никто не берёт. Сбрасываю. Заглядываю в мессенджеры — написано «Был давно». Ладно, позже.

— Ну что, — Гром оглядывается. — Куда теперь?

Леонид смотрит на карту в телефоне:

— До кафе Новиковых минут сорок пешком, если напрямую. Но по улицам сейчас опасно. Патрулируются большей частью основные магистрали, в спальниках пореже, но всё равно — везде нужно аккуратно.

— А твой дар? Как он вообще работает?

— На всех четверых его хватит минут на десять-пятнадцать, — морщится он. — Дальше начну выдыхаться. И восстанавливаться надо. Если коротко — мы не исчезаем, просто люди перестают нас замечать. Взгляд скользит мимо, мысли переключаются на что-то другое. Мы как будто становимся частью фона — деревья, столбы, мусорки. Вроде видно, но внимания не привлекаем.

— А как ты восстанавливаешься? — Ирина с любопытством смотрит на него.

Леонид смущается:

— Ну… это глупо звучит. Мне надо, чтобы меня не замечали. Не специально, а просто находиться там, где люди друг на друга не смотрят. Лучше всего — метро в час пик. Вагон битком, все стоят, уткнувшись в телефоны или в окно. Никто ни на кого не обращает внимания. Чем дольше меня игнорируют, тем больше сил.

— Нормально, — я хлопаю его по плечу. — У каждого свои тараканы. У меня вот вообще противоположная хрень — мне людей надо постоянно сканировать, связи между ними читать, иначе слабею. Социальный вампир, блин. Только не кровь пью, а эмоции и отношения.

— Ладно, — Леонид сосредотачивается. — Давайте так. Я накрою нас на первые десять минут, пройдём участок. А дальше будем стараться как обычные люди. В спальных районах сейчас тихо. Главное — на патрули не нарваться.

Он закрывает глаза, вокруг как будто воздух становится чуть плотнее, края предметов размываются. Я смотрю на свои руки — они вроде здесь, но взгляд скользит мимо. Работает.

Идём быстро, дворами и пустырями. Леонид впереди, мы за ним. Я смотрю ему в спину и думаю. Трое аномалов, каждый со своей способностью. Игорь с его регенерацией, Наталья с эмоциями, Леонид с его незаметностью. Кто они на самом деле? Такие же, как я — переселенцы из другого мира, которые уже адаптировались и теперь делают вид, что всегда тут жили? Или просто местные, которым повезло родиться с такими талантами и хватило мозгов не попасть в «Прометей»?

Таланты талантами, но ведь каждый из них каким-то образом ещё и развивал свой Дар. Игорь свою регенерацию, наверное, через сломанные рёбра и сотрясения прокачивал, Наталья — через детские истерики, которые не могла контролировать, Леонид — через постоянный нервяк, что его заметят.

Интересно, есть ли среди них такие, кто мог бы меня узнать? Чисто теоретически… а вдруг? Вдруг какой-нибудь мой старый союзник или, наоборот, враг сидит сейчас в теле какого-нибудь аномала и тоже делает вид, что просто живёт? Вот прямо в теле этого уставшего мужика, Леонида, типа он просто помогает, а сам присматривается, прикидывает. Или даже специально подбирается поближе? Что-то заносит меня не туда. Но и от мысли теперь не отделаться.

Ладно, если кто и есть — рано или поздно проявится. А пока… пока я рад, что эти трое оказались с нами. Каким бы путём они ни пришли к своим способностям, факт остаётся — они выжили.

Что касается Воронцова — это ключ к недовольным аристократам. Если он не врёт, через него можно выйти на тех, кто готов работать против нового режима в тени. Но просто верить на слово — не наш метод. Значит, за этот выход из «Воронка» надо бы не только встретиться с ним, но и прихватить ещё какие-нибудь связи, чего иначе зазря тут шляться. Увидеть, кто ещё из знати контактирует с ним, может, и с Новиковым, кто боится, кто ищет защиты. Информация о раскладах в Совете сейчас ценнее золота. И если Воронцов станет моим окном в изменившийся мир, я это окно открою. Даже если придётся разбить стекло.

Пересекаем железнодорожные пути, ныряем в подземный переход. Навстречу попадаются люди — кто-то спешит на работу, кто-то выгуливает собак. Никто не оборачивается. Мы как тени, как часть пейзажа.

И тут я замечаю — вокруг ни намёка на разломы. Всё чистенько, никаких фиолетовых всполохов, странных звуков. Прохожие идут себе спокойно, кто с работы, кто на работу, кто просто гуляет. Никто не ждёт, что из-за угла вылезет очередная тварь.

— Странно, — тихо говорю Ирине. — Разломов не видно. Совсем.

— Я тоже заметила, — кивает она.

— То ли маги Домов наконец научились их гасить, — предполагаю я. — То ли иномирные силы временно угомонились. А может, всё самое интересное ещё впереди, и мы просто не в том районе.

— Вариант с «впереди» мне нравится меньше всего, — признаётся Леонид.

— Мне тоже, — усмехается Гром.

— Зато красиво, — шепчет Ирина, глядя на многоэтажки вдалеке.

— Что именно?

— Ну, то, что город живёт. Люди встают, идут на работу, пьют кофе. Обычная жизнь.

— Ага, — Гром кивает. — Им-то что. Пока над их головой дроны не висят и в дверь патруль не ломится — они и дальше будут кофе пить. Так всегда и бывает.

Леонид периодически сверяется с картой, ведёт нас через какие-то закоулки, мимо гаражей и детских площадок. Город просыпается — открываются ларьки, бабки выползают на скамейки, мужики с утра пораньше уже с пивом. Обычное дело.

Идём дальше. Леонид впереди, мы за ним. Дар вроде держится, но я замечаю, как он всё чаще смахивает пот со лба, дыхание сбивается.

— Долго ещё? — спрашиваю вполголоса.

— Минут пять, — выдыхает он. — Потом… потом всё.

— Терпи.

Проходим мимо стройки, заставленной бетонными блоками. Леонид спотыкается, едва не падает, и я вижу, как его лицо искажается — подумал, что от боли, но нет — от отчаяния.

— Не могу больше, — шепчет он. — Сейчас упадёт.

— Бросай, — говорю. — Дальше сами.

— Нет, я попробую… ещё чуть-чуть…

Он зажмуривается, собирает последние силы. Я чувствую, как воздух вокруг начинает вибрировать — но не так, как раньше. Как-то хаотично, отрывистыми всплесками.

— Леонид, не надо…

Поздно. Он выбрасывает руку вперёд, словно пытаясь что-то удержать невидимое. И в этот момент происходит нечто странное.

Бетонный блок, который минуту назад лежал себе спокойно в штабеле, вдруг дёргается. Медленно, как лунатик во сне, поднимается в воздух, переворачивается и встаёт вертикально. Сам по себе. И на нём, прямо на серой поверхности, вижу надпись, корявую, будто нацарапанную детской рукой: «МЕНЯ ТОЖЕ НЕ ЗАМЕЧАЙТЕ».

Мы замираем.

— Это… — начинает Ирина.

— Это блок, — заканчиваю я. — Который теперь хочет, чтобы его игнорировали.

— Он живой, что ли? — Гром опасливо косится на конструкцию.

Оглядываюсь по сторонам, машинально сканируя пространство. Фиолетовых всполохов нет, воздух не дрожит, никаких признаков разлома. Только этот чёртов блок стоит вертикально, как памятник самому себе, и молча требует, чтобы его игнорировали. Включаю «Чтение» — вокруг чисто, ни одной чужеродной нити, кроме той, что тянется от Леонида к этому куску бетона.