Я умываюсь холодной водой, натягиваю чистую рубашку и спускаюсь в столовую.

Мещерская уже за столом, сидит с прямой спиной, как на приёме, хотя на ней домашнее платье тёмно-синего цвета, а волосы убраны в простой пучок. Перед ней — чашка кофе и раскрытая папка с бумагами. Нити её спокойные, золотистые.

— Присаживайтесь, господин Посредник, — приглашает она присесть напротив. Клавдия Петровна тут же появляется с тарелкой — творожная запеканка, румяная, с изюмом и запахом ванили. Даже на чужой кухне она умудряется развернуться так, что местный повар-француз только вздыхает, а иногда и крутит пальцем у виска.

— Вы хотели поговорить? — спрашиваю прямо, берясь за вилку.

Мещерская пододвигает ко мне бумаги:

— Я о ваших… и наших друзьях — тех, кто остался в столице после всего этого кошмара. — Она делает глоток кофе, не спуская с меня глаз. Неужели я во сне так громко разговаривал? Или же княгиня имеет тайный дар читать мысли. — Воронцов — под домашним арестом, сидит в своей усадьбе, выезд запрещён, охрана на воротах. Новиков — тоже под арестом, у себя на квартире, без связи, телефон отключён. Ветров — в тюрьме, официально за превышение полномочий, но по сути — за то, что помогал вам. Лебедев-младший — в бегах, говорят, ушёл на юг, конкретного адреса никто не знает, и мне даже мои источники не смогли сказать больше.

Я проглатываю запеканку. Дочку его, Катю, не уберегли, теперь и самого посадили…

— А император? — спрашиваю, отодвигая тарелку. — Что с его экспертизой крови?

Мещерская усмехается, её нити вспыхивают оранжевым, почти красным.

— Объявили, что результаты «соответствуют династии». Как раз перед «Великим днём единства», чтобы успокоить аристократов и заткнуть рты недовольным. Никто не проверял, конечно. Кто ж проверит? Кому охота лишиться головы?

— Но вы не верите? — смотрю на неё в упор.

— А вы верите? — она не отводит взгляда, а в глазах — злость. — После всего, что я видела? После ваших рассказов? Нет, господин Посредник, я не верю.

Выхожу из столовой, возвращаюсь к себе. Нечего высиживать. Воронцов под арестом, Новиков отрезан, Ветров в тюрьме — ведущие рода сейчас не бойцы. Значит, двигать надо через тех, кто ещё на плаву. Шереметев, Апраксин, Корф — у них пока есть свобода рук и, главное, желание что-то менять. Они не любят новый режим, но в отличие от разгромленных гигантов, ещё могут шевелиться.

Нахожу в телефоне контакт Шереметева. Набираю номер. Длинные гудки, потом щелчок, и сонный, с хрипотцой голос:

— Алло?

— Барон, доброе утро, — говорю я бодро, чтобы он сразу проснулся. — Это Артём Серпов. Помните меня?

— Артём? — голос в самом деле мгновенно становится бодрее. — Конечно, помню. Вы меня на том суде… вытащили. Я тогда так и не понял, как вы это сделали с Еленой… Гениально. Но чувствую, что вы звоните не по тому поводу.

— Чутьё вас не обманывает, барон. Нужно встретиться и поговорить о деле.

Пауза такая долгая, что я уже думаю — отключился. Но он вздыхает, шуршит чем-то и наконец отвечает:

— Где и когда?

— У вас. Через час. Я приеду один.

— Хорошо. Охрана пропустит. Но без фокусов, Артём.

— Договорились.

Кладу трубку, одеваюсь. Скорбенко уже заводит автобус.

Особняк Шереметева я помню — переулок за Кропоткинской, кованая калитка, фонтан во дворе, сейчас затянутый плёнкой. Охрана у ворот как будто даже узнаёт меня, пропускает без вопросов.

В кабинете всё так же пахнет дровами и дорогим виски — камин горит, хотя на часах только полдень, а виски, очевидно, пьётся прямо сейчас, хотя на тех же часах тот же полдень. Шереметев сидит за столом, пиджак расстёгнут, галстук ослаблен.

— Артём, — указывает он на кресло у камина, даже не вставая. — Садитесь. Что за срочность?

— Барон, я собираю коалицию. Тех, кто хочет свергнуть императора.

Он ставит бокал на стол, сцепляет пальцы.

— Это государственная измена, Артём. Вы это понимаете?

— Император — самозванец, — говорю спокойно. — Я… видел, всё, что нужно было видеть — он даже не человек. Белов — такой же. Вы слышали про 'Великий день единства. Я считаю, это шоу, чтобы немного расслабить народ. А после него начнут вычищать всех, кто не лоялен до конца. И почему бы им не прийти за вами?

Шереметев молчит долго, смотрит на портрет деда в мундире с орденами.

— Допустим, это так, — наконец выдавливает. — Что вы предлагаете?

— У вас наверняка найдётся пара-тройка домов — в Москве, или где-нибудь недалеко за пределами, тихих, незаметных, которые… не пасут. Нам нужны убежища, базы, пункты, называйте как угодно, смысл ясен. И деньги — тысяч пятьсот. Очень желательно сейчас.

— А что я получу взамен? — его голос становится жёстче, нити переливаются оранжевым — жадность, смешанная с беспокойством как от моих запросов, так и за собственную шкуру.

— Место во временном правительстве после переворота. Ваш род — в новом совете. И, что у вас там с банковскими счетами, арестованы? Ваши счета разморозят, я лично прослежу, чтобы это сделали в первую очередь.

— Как вы это сделаете? — он недоверчиво косится на меня. — Опять ваша магия? Как в суде? Но тогда вы работали с живым человеком. А с бумажкой?

— За всякой бумажкой тоже стоит живой человек, — поясняю. — С которым можно встретиться. В общем, не ваша забота, барон. Вы получите результат.

Шереметев молчит долго, водит пальцем по столу и шумно дышит, даже сопит, как закипающий чайник.

— А если я откажусь? — тихо спрашивает он.

— Тогда счета останутся замороженными. И никто не станет их размораживать за вас, потому что договариваться я буду с теми, кто мне помогает. Ваш род останется в стороне — ни в новом совете, ни на плаву. — Я выдерживаю паузу, смотрю ему в глаза. — Выбирайте, барон.

Он вздыхает, лезет во внутренний карман пиджака и достаёт потрёпанную чековую книжку в кожаном переплёте. Раскрывает её дрожащими пальцами.

— Пятьсот тысяч — это почти всё, что я могу снять без отчёта, — бормочет он. — К этому празднику цены взлетели, как угорелые. Я ещё вчера заказывал продукты в усадьбу — в два раза дороже, чем месяц назад.

— Потому я и прошу сразу всю сумму. Платите один раз — и получите всё, что обещано. Я не собираюсь разорять вас, барон.

Он выписывает чек, протягивает мне. Я беру, не глядя.

— Дома подготовьте — они должны быть хотя бы пустыми, уж не говорю про «чистыми». Никаких слуг, никаких соседей.

— Хорошо, — он встаёт, жмёт мою руку — вяло, мокрой ладонью. — Надеюсь, я не пожалею.

— Не пожалеете.

Он провожает меня до дверей кабинета, я выхожу, сажусь в автобус. Скорбенко заводит двигатель.

— Теперь ещё один звонок, — говорю. — Старому графу.

Достаю телефон, нахожу номер Апраксина. Набираю. Гудок. Ещё. Третий.

Щелчок — и вместо голоса графа механическая, безжизненная запись:

— Номер абонента временно заблокирован по решению имперской службы безопасности. Для получения дополнительной информации обратитесь в ближайшее отделение УНМА.

Я замираю. Звоню ещё раз — тот же результат.

Скорбенко косится в зеркало:

— Чего?

— Ничего, — отвечаю, кладя трубку. — Поехали. Обратно в особняк. Похоже, отменяется. Апраксин вне игры.

Вдруг экран загорается снова — незнакомый номер, без кода региона.

— Да? — беру трубку.

— Артём? — узнаю сразу хриплый голос Апраксина. — Это граф. Вы мне звонили? Я, знаете ли, решил, что лучше перезвонить самому, пока вы там не надумали чего.

— Граф? Рад вас слышать. Мне только что сказали, что вы заблокированы по решению службы безопасности.

Апраксин усмехается:

— Заблокирован, это да. Они вообще любят мои номера блокировать. Уже третий за месяц, представляете? Тормозят связь, думая, что я без неё как без рук. Но я, знаете, старый партизан — у меня всегда пара симок про запас. Или вы уже подумали, что меня совсем уже замели?

— Честно, подумал именно это.

— Вот и зря, — он откашливается. — Меня заметать не за что. Никто из моих знакомых, слава богу, ещё попался с диссидентством, чтобы давать показания. А вы что хотели?

— Нужно встретиться и поговорить, граф. Есть одно дело, которое вас, возможно, заинтересует. Оно касается всех нас. И тех, кто сейчас наверху.

Пауза. Он дышит в трубку, потом снова кашляет.

— Хорошо, — он вздыхает, будто соглашается на что-то давно откладываемое. — Любопытство — единственная роскошь, которую я ещё себе позволяю. Остальное, в моём возрасте, терять уже не жалко. Где встречаемся?

— На Патриарших. Кафе «Булочная», рядом с аптекой. Тихое место.

— Знаю эту твою булошную. За углом от моей старой парикмахерской. Приду.

— Без десяти буду. Ждите в зале.

Кладу трубку. Апраксин, конечно, прибедняется. У таких старых аристократов всегда есть пара-тройка недовольных в ближнем кругу — иначе бы их давно съели.

— На Патриаршие. — говорю Скорбенко.

Он вдавливает газ:

— Кто на этот раз? Небось, какой-нибудь граф или князь?

— Граф, — отвечаю. — Апраксин. Старая гвардия.

— Слышал фамилию, — Скорбенко усмехается, переключая передачу. — Говорят, он свою магию из мусорной кучи собрал. Книги старые, артефакты, всё такое. Извините, если что не так сказал, но ваша братия — народ странный.

— Мы все странные, Скорбенко. Кто-то магию из мусора собирает, кто-то покойников катает, и то, и другое — не сахар.

Кафе «Булочная» на Патриарших — маленькое, с выцветшей вывеской, за которой скрывается крошечное помещение на три столика. Пахнет свежей выпечкой, кориандром и ещё какими-то пряностями. Играет тихая музыка, что-то джазовое.

Апраксин уже сидит в углу за дальним столиком, закутанный в старый шарф поверх пальто, даже в тепле не снимает. Ближе к камину, который здесь, скорее всего, декоративный, но по привычке — поближе к теплу. Нити его — тусклые, с ржавым отливом, кое-где скручены в узлы. Магия, восстановленная из обрывков, по старинным книгам, по крайней мере, так про него Воронцов рассказывал. И которая, якобы, до сих пор работает. Я помню эти нити ещё с первой встречи, тогда они точно так же мерцали, вызывая ощущение, что я смотрю на что-то давно мёртвое, но при этом живое.

Я опускаюсь на стул напротив. Официантка в переднике с ромашками приносит чайник и две фаянсовые чашки с трещинками на глазури.

— Граф, — говорю я, разливая чай. — Вы знаете, кто я и чем я занимался раньше. Надеюсь, помните, что князь Воронцов мне доверяет, а у него чутьё на людей, как на хорошее вино.

— Помню, — Апраксин берёт чашку, греет ладони, но не пьёт, только вдыхает пар. — Он сказал, что вы человек слова и что с вами можно иметь дело, даже если вы не из нашего круга. Для Воронцова это много значит — он вообще редко кого хвалит.

— Воронцов сейчас под арестом, — напоминаю я. — Новиков — тоже. Ветров — в тюрьме. А «Великий день единства» приближается. Боюсь, после него власть начнёт вычищать и тех, кто считает себя в безопасности. Может дойти и до тех, кто лоялен к его императорскому.

Он кривит губы.

— Я не дурак, Артём. Я понимаю, что весь этот праздник — ширма, за которой начнутся настоящие чистки.

Апраксин молчит, смотрит в чашку, будто надеется найти на дне подтверждение своим мрачным мыслям. Нити его чуть заметно напрягаются.

— Что вы хотите от меня? — наконец спрашивает он, поднимая глаза. — Я старый маг с даром на честном слове. Моя магия, как вы, наверное, могли слышать, держатся на соплях и старых книгах, которые в моей библиотеке пылятся лет тридцать. Что я могу для вас сделать?

— Я хочу, чтобы вы слушали, — отвечаю я. — Пусть ваши знакомые среди старых магических родов — те, кто ещё не продался Белову и не бегает с доносами в канцелярию, — прислушиваются и передают вам. Что говорят, кто чем недоволен, не собираются ли какие-то необычные отряды. И если заметите что-то конкретное — например, здание, которое внезапно начали охранять сильнее обычного, — дайте мне знать.

Апраксин ставит чашку на блюдце, сцепляет пальцы. Руки у него крупные, жилистые, с пигментными пятнами и шишковатыми натруженными суставами, но не дрожат, и в этом есть что-то от прежней, ушедшей силы.

— Вы знаете здание бывшего ПТУ на Ленинском проспекте? — спрашивает он с оживлением. — Года три как заброшенное.

— Проезжал пару раз, — говорю я. — Вроде выбитые окна помню.

— Вот именно! А сейчас, представьте себе, там стали стоять три одинаковые «Газели» без опознавательных знаков. Ни эмблем, ни номеров — закрашено всё, что можно. Я несколько раз проходил мимо за эту неделю, у одной из машин на крыше что-то установлено — ящик с антенной или что-то вроде того. Мой сосед, который разбирается в технике, сказал, что это похоже на артефактный подавитель. Такие ставят на машины, чтобы глушить магию рядом.

— И что же там теперь?

— А никто не знает, — Апраксин разводит руками. — Мои знакомые, которые живут в соседнем доме, рассказывали, что видели, как из здания выходят мужики в форме. И ещё они говорили, что один раз, в позднее время изнутри доносилось что-то похожее на глухие удары — будто кто-то бился в стену. Но за это никак ручаться не могу.

Хм, да у графа в самом деле немало соседей и знакомых, целая готовая подпольная сеть. Однако ж, если там держат иномирцев, а в свете информации от Елены, охота на них только усиливается, то нечего им там сидеть, врагов империализма кормить. Значит, в ближайшее время разведка, и, если что, выручать.

— Понимаю, о чём вы подумали, — говорит он тихо. — Но не советую. Если там действительно кого-то прячут, то охрана не для вида. И подавители магии сделают вас беспомощным.

— Я не собираюсь лезть сломя голову, — отвечаю. — Я ж аккуратно, граф. Не в первый раз. Вы лучше скажите, кто там может быть? УНМА? Или какие-то другие?

Апраксин хмыкает, поправляет воротник.

— Не удивлюсь, если это «Чистые». Слышали про такую публику? Они «Чистыми» себя кличут. Плакаты их, небось, видели: иномирец перечёркнутый. Фанатики, причём опасные. Императору, видите ли, помогают, а сами — беспредельничают. Те ещё упырки. Откуда только повылезали? В общем, может в том ПТУ они, а может и казённые товарищи. В любом случае, если там кого-то держат, то явно не для чаепития.

«Упырки» из уст старого графа звучит так неожиданно, что я едва сдерживаю усмешку. С его, навернка, знатной родословной и манерами.

Мы допиваем чай молча. Расплачиваюсь, оставляю чаевые — официантка улыбается, и то приятно.

Выходим. Апраксин уходит первым, опираясь на трость, садится в такси. Потом подъезжает Скорбенко на «Ритуале».

— Назад, к Мещерской? — спрашивает он, закуривая.

— Сначала небольшая прогулка. К бывшему ПТУ на Ленинском. Тихо проедем, посмотрим.

Улица оказывается узкой, застроенной старыми двух- и трёхэтажными домами с облупившейся штукатуркой. То самое здание — бывшее ПТУ, судя по обломанной букве «У» над входом, — стоит чуть утопленным во двор, окружённое ржавым забором с колючей проволокой, которая кое-где провисла и лежит прямо на земле. Окна всех трёх этажей заколочены листами фанеры.

Вдоль здания действительно стоят три одинаковые белые «Газели» без номеров. У одной из них на крыше я замечаю массивный прямоугольный блок с антенной и тускло-сизым свечением. Возможно, тот самый подавитель магии, о котором говорил Апраксин. Сам я таких раньше не видел, так что не уверен.

— Приостановись, — говорю Скорбенко. — И пока не глуши.

Он послушно тормозит, и я изучаю обстановку. Изнутри здания, откуда-то с цокольного или подвального этажа, через щели в забитых окнах тянутся нити. Бледные, почти бесцветные, с редкими вкраплениями жёлтого и красного. Дела у тамошних постояльцев паршивые. И они бы с радостью поменяли этот подвал на что угодно,

И их там несколько человек. Или иномирцев.

— Вижу, — тихо говорю я, скорее себе, чем Скорбенко. — Вижу.

— Что там? — тем не менее переспрашивает он.

— Предположу, что иномирцы, хотя с таким же успехом могут быть и аномалы, и если это они, то сидят под подавителями.

Кто бы за этим не стоял — Император в лице УНМА или «Чистые», ни аномалам, ни иномирцам там делать нечего. Причём, если это УНМА, то у них есть легальный повод нас остановить. А если там эти «упырки», как изволил изящно выразиться Апраксин, то они, если я верно понял, вне закона, а значит, можно с ними пожёстче. Правда, и те, и другие сейчас на службе у императора. Но «Чистые» хотя бы не прикроются формой.

Телефон в кармане вибрирует.

Смотрю на экран — неизвестный номер. Хотя, уже догадываюсь, кто это.

— Слушаю.

— Артём? — Голос Лены. Тихий, но отчётливый.

— Лена! Ты как?

— Нормально. Я на секунду. — Она переводит дыхание. — В Питере арестовали троих. — Я слышу, как она цедит это сквозь зубы. — Просто за то, что пользовались нашими услугами. Услугами «Кодекса», прикинь? Не за иномирцев, не за магию. За контакты с нами.

Я молчу. Трубка как будто нагревается в пальцах.

— А сама ты? — спрашиваю негромко. — Не подставилась?

— Пока держусь. За это время уже сменила три симки.

— Не сомневался в тебе! Ты — молодец.

— Ты сам где теперь?

— Я в Москве. У одной княгини. Петров с Клавдией Петровной здесь. И водитель свой, надёжный.

— Хорошо, — выдыхает она. — Это радостно слышать. Но про других нет вестей, извини. Как я понимаю, у тебя тоже?

— Нет вестей. — Я тру переносицу. — Лена, ты там будь осторожнее. Не бери трубки с незнакомых номеров. По возможности, чаще выходи на связь, в любое время. Но не пались.

— Поняла, командир. Ты тоже береги себя. И передай Ирине привет. Скажи, что её лента у меня почти готова. Та, о которой она просила. Пусть не дёргается.

Короткий щелчок — отбой.